Под крышами Парижа (сборник) - Генри Миллер

Свой хер я заправляю ей в фигу как можно быстрее… Боюсь, она кончит без меня, с такой ловкостью она управляется с этой рукоятью щетки. Вот так я ей и ввинчиваю… выебываю из пизды ей Крошку Иисуса, а она отымает Ад у себя из жопы щеткой.

Она так жарка, как в термальном, так и в половом смысле, что на той энергии, которую она пережигает, я б мог гонять всю систему метро часа три. Кожа у нее становится скользкой, и потому, что она сама по себе для начала сучка живенькая, мы вскоре оказываемся с нею в такой позе, какая должна походить на гнездо очень гибких угрей. Но хер мой по-прежнему у нее под ногами, пихается ей в этот зуд, пока мы оба не кончаем.

– Это было чудесно… – начинает она, но на этом и заканчивает.

Она еще не вынула рукоять щетки из своего очка… она еще немного покручивает ее, движет ею взад и вперед. Я перескакиваю через нее и запихиваю рукоять обратно, до упора, и выдаю ей остаток той ебли, на какую уже не способен Джон Ч.

Ну и Адский гам же пизда способна поднять! Если она и дальше так будет, с четырех кварталов все сбегутся к ней поглядеть на веселье. Я накидываю подушку ей на голову и продолжаю таранить ее щеткой. Она больше не может этого терпеть, конечно, я убиваю ее и т. д. и т. п., должен признать, она еще и последовательна. Все то время, пока я сую ей щетку, она повторяет одну и ту же реплику…. но интонация меняется и выдает ее. Ей великолепно воображать, как гнусно к ней относятся, и она полностью в своих правах… Я ею злоупотребляю, причем еще и гнусно. Но злоупотребление заканчивается, когда она еще раз кончает, и я знаю, что на самом деле вечеринка для нее удалась.

Я сижу у нее на спине и заглядываю ей в жопу, когда закончил. Она вяла, выдохлась, а две большие толстые ягодицы ее просто-напросто очень сильный соблазн. Я переворачиваю щетку щетиной книзу и шлепаю ею Лапусю. Та ахает, но не вполне воет…. И после этого произносит:

– ОХ, – и вздыхает. – Еще раз, – шепчет она.

Я принимаюсь ее шлепать довольно жестко, и она поначалу шепчет:

– Еще… еще… – всякий раз, когда щетка падает.

Затем начинает скулить…. ей больно, однако по-прежнему нравится… Задница у нее розовеет, сплошь крохотные точки, которые напоминают мне формы для печати. В конце концов она уже не шепчет….. она просто вздыхает……

Когда я отбрасываю щетку и кладу ладонь ей на задницу, кожа там яростно раскалена. Завтра у нее выступят синяки. Я выхожу из спальни за бутылкой вина, а когда возвращаюсь, она лежит все так же, как я ее оставил. Мы оба выпиваем по два бокала вина в молчании, и точно так же безмолвно она одевается. Когда она готова к выходу, стоя у двери и уже держась за ручку, она поворачивается ко мне и страстно меня целует.

– Спасибо, – говорит она, – спасибо тебе, спасибо!

Прощай, Лапуся.

Эрнест все уладил. Уже пару недель он переживал из-за своего сумасшедшего изобретателя. Не столько из-за него самого, сколько из-за его женщин…. жены и дочери. С тех пор как обнаружил, что этому старине накласть с двумя приборами на то, кто ебет и ту и другую и почему, Эрнест сделался несчастен. Что-то здесь не так, утверждает он, у них наверняка зараза какая-то или что-то вроде. Или этот старый хрыч вокруг детективов понаставил на изготовку: когда подаст им сигнал, выскочат откуда ни возьмись с фотоаппаратами и вспышками и получат необходимые улики для развода. Когда я обращаю его внимание на то, что мужчине вряд ли понадобится развод с собственной дочерью, Эрнест просто еще больше утверждается во мнении, что дело здесь нечисто. Ему хочется завалить обеих пёзд, но будь он проклят, если станет играть по правилам старика Сницграсса. Даже с фамилией у него что-то не то, утверждает Эрнест. Слыхал ли я, чтобы кого-нибудь звали Сницграсс? Очевидно же, фальшивка… что-то во всем этом странное..

Но, как я сказал, Эрнест все уладил. Он бы хотел, чтобы я сходил и проверил, что там за пейзаж. Может, мы по очереди сможем выводить этого Фицберга или Вистфаста на прогулку поглядеть на Орион или что-то, а другой тем временем будет ввинчивать той пизде, кому в данный момент это нужнее. Поэтому он выуживает приглашение на ужин к ним для нас обоих.

Я должен прийти под предлогом того, что собираю материал для статьи на тему «К чему нас ведет наука?». У Эрнеста веры в силу прессы столько же, сколько у парижской мадам.

Муцборг, как, выясняется, его все-таки зовут, – сверчок, а не человек, вечно подскакивает, с пушистой рыжей бородой, подстриженной коротко, он ею пользуется как помесью перочистки, салфетки, протирки для монокля и универсальной ловушки. Поскольку мы с Эрнестом тут якобы по серьезному делу, сперва знакомимся с его изобретениями, а уж потом – с его сворой пёзд. Изобретения у него разбросаны по всему подвалу, все стопроцентно либо разломаны, поскольку с них сняты детали для чего-нибудь другого потом, либо так и не завершены. Большинство сводится к усовершенствованным картофелечисткам либо таким приспособлениям, где в одном устройстве сочетается полдюжины полезных инструментов. Единственное возможно как-то практически применимое – усовершенствованный легчайший цемент, но он рассыпается в пыль от малейшего касания. Вообще же, это неопрятная мусорная свалка, каких я давно не наблюдал, совершенно не вдохновляет. Сам Муцборг чуть поинтереснее, и, когда он говорит, я по-настоящему жалею, что не намерен писать статью о том, что он рассказывает… он так дьявольски искренен.

Жена и дочь его намного лучше. Девушке лет семнадцать-восемнадцать, должен сказать… ее матери где-то между тридцатью пятью и сорока. Эрнест мне сообщает, что все деньги – у жены Муцборга. Чего ради такой симпатичной пизде, с наличкой в банке, понадобилось выбирать эту бородатую блоху – из тех вопросов, что остаются для меня непостижимы… Вероятно, из-за того, что рога свои он носит как ни в чем не бывало….

За ужином все очень пристойно и учтиво, ничего неподобающего. Мля, судя по тому, что мне рассказывал Эрнест, я думал, они тут все друг с другом забавляются между переменами блюд. А вместо этого – беседа о грядущей международной ситуации, климате южной Италии и чудесах Америки.

После ужина начинается веселье. Муцборг робко признается, что кое-что от нас утаил… есть одно маленькое изобретение, с которым он нас пока не познакомил. Выносит бутылку и держит ее против света, чтоб мы разглядели. В ней чернильно-черная жидкость, которую поначалу я принимаю за чернила или жидкую взрывчатку. Со второй догадкой я не сильно промахнулся… Это изобретенный им напиток, выгнанный из сочетания полыни, зерна, некоторых полевых растений и бог знает чего еще. Потом я совершенно убеждаюсь, что маленькие зеленые шпанские мушки тоже входили в рецепт.

Он передает всем эту пакость в крохотных лафитниках для ликера, куда помещается, может, с наперсток. Вкус грубый и древесный, как у джина американских самогонщиков, плюс несколько неопределенных, однако противных собственных привкусов. Но такой силы воздействия я раньше ни разу не испытывал… Муцборга, который нам рассказывает, что никогда раньше не осмеливался пить больше одного глотка, мы убеждаем присоединиться ко второму кругу, коим он нас обносит, и он тут же принимается петь. Языки развязываются, и жена Муцборга начинает являть признаки немалого оживления.

После третьей поет уже Эрнест, а дочка строит глазки в мою сторону. Муцборг выходит из комнаты за газированной водой, поскольку от напитка после первого глотка внутри все слипается, и отсутствует столько, что мы все успеваем осушить еще по одной рюмке.

Руки и ноги у меня начинают зудеть. Там не просто покалывает…. Я чувствую, как вытягиваются нервы, когда я шевелю пальцами на руках и ногах, и они вибрируют, как туго натянутые струны пианино, все на разных нотах. Краски в комнате становятся чрезмерно яркими. Я с удивлением понимаю, что меня не парализовало. Кожа у меня стала крайне чувствительной.

Все в восторге от этого изобретения, включая самого Муцборга. Через час, или немногим дольше, мы допиваем всю бутылку. Дочь Муцборга очень умно, как она считает, засвечивает мне свои ляжки, и никто об этом не знает. Эрнест сидит на диване рядом с женой Муцборга; одну руку он завел ей за спину и щупает ей задницу. Муцборг бродит туда-сюда по закраинам беседы, скачет взад-вперед то за сигаретами, то еще за тем или этим и вскоре уже доскакивается до головокружения. Пробормотав что-то насчет свободной любви, он рушится к себе в кресло и вырубается.

Его жена что-то говорит Эрнесту про то, что хочет показать ему сад при лунном свете. Они выходят с изумительным достоинством… странная штука с этим Муцборговым жидким копром в том, что он, похоже, не мешает способности перемещаться. Эрнест несколько портит эффект, щипля женщину за жопу, от чего она взвизгивает, как раз когда они проходят в дверь….

Разумная беседа позабыта уже давно, поэтому дочь Муцборга и я сидим и орем друг другу белиберду еще минут пять. Эрекция у меня началась, как только ушли Эрнест с женщиной, и к концу этих пяти минут у меня прекраснейший экспонат, какой только можно предложить. И пиздой этой он явно не остается не замеченным…. глаза у нее открыты, она знает, что́ там…. На кресле своем ерзает, словно ее жучок в жопу кусает, показывает мне все вплоть до белых шелковых штанишек. Муцборг себе храпит.