Жизнь Льва Шестова. Том 2 - Наталья Баранова-Шестова

Последнее напечатанное Льва Шестова о Бердяеве, последний рассвет на рю Буало: окна клиники против нашего окна… И вот, взглянув на него в последний раз в его последнее ноябрьское утро, в воскресенье, я увидел, как на мой пристальный взгляд… улыбкой осветилось… лицо. (Ремизов. Памяти Льва Шестова. — «Последние Новости», 24.11.1938, № 6451).

После обеда все мы идем в клинику Буало, — пишет Фондан. — Он лежит на кровати успокоенный, с мирным лицом, очень красивый. Мадам Шестова мне говорит… «Он вас так любил» и рыдает. Затем она показывает мне, рядом с кроватью, на столике, открытую русскую Библию, и книгу «DasSystemdesVedanta» (Brahma-Sutraи др.) в переводе Дейссена*. Книга открыта на главе «BrahmaalsFreude» (Брама как радость), и Шестов подчеркнул следующие строки: «NichttrlibeAskesekennzei- chnetdenBrahmanwisser, sonderndasfreudighoffnung- svolleBewustseinderErnheitmitGott…» Моя беседа 24 октября была нашей последней беседой, и письмо от 5 ноября было последним… которое он мне написал. (21.11.1938. Фондан, стр.169).

* Paul Deussen. Das System des Vedanta, vierte Auflage. Leipzig, F.A.Brock- haus, 1923.540 стр.

Я не отметил вчера этот покой, это сияние на его лице. (21.11.1938. Фондан, стр.169).

Смерть кажется побежденной, — пишет французский друг Шестова, — когда видишь его. Все, что вокруг него, исчезает: серые стены комнаты в морге, родственники, которые плачут или молятся, цветы, гроб. Остается только человек, чье спокойное, светлое лицо царит над всем окружающим и на мгновенье отрывает вас от земли… (Отрывок из неизданной заметки Татьяны Ражо о смерти Шестова).

Через много лет, после войны, Наташа встретила писателя Сергея Жабу. Он вспомнил, что в день кончины Шестова его друзья были на лекции Бердяева и, вернувшись оттуда, рассказали, что во время лекции Бердяеву подали записку и что, прочитав ее, он заплакал. Это было извещение о смерти Шестова.

Передаю продолжение письма Наташи к Володе:

В воскресенье вечером должны были перенести папу в chambremortuaire. Пошла в клинику с Германом. Там уже был Валя*. Он сильно о папе горюет и много с ним пробыл эти два дня. В 9 ч. два infirmiersпришли с носилками и понесли папу потихоньку через двор в другое здание и положили в chambremortuaire. Голая, с серыми стенами келья, посреди лежанка, куда положили папу, покрыли белой простыней. У изголовья цветы. Рядом стол с лампадой. 4 стула. Герман сел и читал про себя Библию. Мы стояли: Валя, Таня, Жорж и я. В 11 ч. ушли домой и оставили папу одного.

На следующее утро (понедельник) хлопоты — шляпа, черное платье, цветы. А потом к папе. Три свечи вместо лампады — несколько минут мы вдвоем. Потом мама, Таня, Марья Георгиевна Сев, Вера Николаевна Бунина. Все в слезах.

* Валентин Дудкин, первый муж Таии.

После завтрака опять беготня, а к 4 ч. в клинику. В келье толстый добродушный немец — это еврей, который читает молитвы и одевает покойника. Я принесла для этого простынь и купила белую рубашку. Весь день ужасный проливной дождь. Прочел немец удивительные молитвы, раньше по-древнееврейски, а потом по-немецки. Слова простые, детские совсем, а кажется, что именно для папы написано, я только запомнила: «BahrmherzigerGott, schnikeihmdeineEngelwieDusieJakobgeschickthast, dassieseineSeelezuDirfiihrenundmogeerewigbeiDirruheninFriedeundSeeligkeit». (Милосердный Боже, пошли ему свонх ангелов, как Ты послал Якову, дабы они вознесли его душу к Тебе, дабы он вечно у Тебя покоился в мире и блаженстве). Все столько говорили о светлом выражении папиного лица, что мне показалось, что слова этой молитвы сбылись.

В 1Уг положили в гроб и закрыли гроб. В 8У2 проводила маму в Булонь. Валя тоже с нами поехал. Везли чемоданчик с папиными вещами. Мама не захотела, чтобы я с ней ночевала. Она сказала, что папин вид ее успокоил. В 10 ч. я опять в клинике. Немец встречает и идет со мной в келью и читает еще раз молитву про ангелов, которые душу Якова вознесли на небо. Потом я одна и могу тихо плакать — смотрю на гроб, покрытый темной покрышкой, на белые и красные цветы. Стала на колени. Передо мной 3 свечи, рядом гроб.

Эти одинокие минуты перед свечами были наполнены тишиной, миром и слезами. В 11 ч. ушла домой, если бы не чужой человек, охотно бы всю ночь осталась.

Мне Шура Лурье* написал такое письмо: «Если есть утешение, то его можно найти только в самом горе: чем глубже оно, и чем сильнее боль, тем ярче оживает образ умершего н крепче становится со временем в сознании не оборванная смертью связь». Но чтобы эту связь найти, нельзя бояться слез и, может быть, надо было простоять целую ночь на коленях в серой келье рядом с покойником.

* См. приложение.

На следующее утро (вторник 22-го ноября) в 7 ч. я опять была там, несколько позже пришел Герман. Выслушали несколько молитв и еще раз ту, о которой я писала. Затем люди пришли, принесли цветы, гроб. Я села рядом, и положила руку на гроб, и вспомнила, как я 8 дней тому назад так же везла папу, только живого, и в больницу.

ПохоронысостоялисьвNouveau cimetiere de Boulogne- Billancourt. Погода прояснилась. Выглянуло солнце. У входа на кладбище ждали представители парижской эмигрантской интеллигенции, человек сто. Мало французов, так как не было объявлений во французских газетах. Из французских писателей только Фондан и Жюль Готье, из французских друзей — доктор Боман. Гроб ставят перед семейным склепом — Раввин Sachs(тот самый, который служил на похоронах дяди Миши) читает ясно, спокойно молитвы. Про эти молитвы папа тогда говорил: какие они прекрасные, как хорошо, что он нх читал и по-французски, и по-еврейски, а не только по-еврейски. Раввин цитирует слова Иова: «Бог дал, Бог взял», не подозревая о размышлениях Шестова на эту тему. А потом самое страшное — гроб опускают в землю. Мы подходим и бросаем маленькие крупинки святой земли, которую папа нам привез весной 1936 г. из Палестины. А затем нас поставили в ряд и мимо нас прошли знакомые и незнакомые люди и жали нам руки.

* *

Статья о Гуссерле, которую Шестов послал в «Русские Записки» 20 октября, появилась уже после его смерти, в №№ 12 и 13 журнала (дек. 1938 и январь 1939) под заглавием «Памяти великого философа. Эдмунд Гуссерль», со вступительным словом редакции: «Предлагаемая статья — последняя по времени в огромном и ценном литературно-философском наследии JI. И. Шестова. Она в буквальном смысле — его лебединая песнь. Он писал ее

с большим, можно сказать, с последним напряжением душевных и физических сил». Выдержки из статьи даны в главе XI (см. стр.9-12, 27–28).

По-французски статья появилась в «Ревю Филозофик» в переводе Шлецера, в номере за январь/февраль 1940 г., и много позже, после войны, по-немецки (1948), на идиш (1952) и по-английски (1962).

*

Из многочисленных писем, полученных после смерти Шестова, сохранилось всего пять, из которых мы даем выдержки:

Retenu par une commission au ministere de l'Education nationale, je ne pourrai, a mon extreme regret, me rendre aupres de vous demain.