В диком краю (Дневник мирных приключений на Аляске) - Рокуэлл Кент

СНЕЖНАЯ КОРОЛЕВА

Двадцать пятое сентября, среда

Весь день штормовой ветер с северо-востока. Наведя порядок в доме и развесив у печки отсыревшие одеяла, я принялся рубить большую сосну, верхушка которой пропускает мало света в главные наши окна. Но и после этого останется еще несколько деревьев, заслоняющих от нас солнце.

Если убрать их, у нас будет достаточно светло даже зимой, когда оно спрячется. Я обрадовался, обнаружив, что окно моей мастерской выходит на юг. Солнце, разумеется, не будет мне мешать, и в то же время мне кое-что перепадет от его блеска, отраженного снежной вершиной нашей горы. Мы с Рокуэллом немного попилили. Я не перестаю поражаться его силе и выносливости.

Рокуэлл прочел девять страниц в своей книге про пещерных жителей. За это после ужина ему полагалось еще девять из "Робинзона Крузо". Он раздевается, прыгает в постель и, привалившись к моему боку, слушает, как я читаю. История "Робинзона Крузо", как никакая другая книга, захватывает его юное воображение и превращает весь этот остров в место удивительных приключений.

Двадцать шестое сентября, четверг

Я все больше убеждаюсь, что погода последних дней типична для Аляски. Идет дождь не очень сильный, но почти без перерывов. Все отсырело, кроме печки и стены позади нее; растительность насыщена влагой, глубокий мох, устилающий почву в лесу, пропитался, как губка. Мы взяли мох, собранный несколько недель назад и разбросанный по берегу для просушки, и этим сочащимся водой материалом начали конопатить свой домик. Дело идет быстро, и стыки с крышей почти заделаны с обеих сторон. Контраст разителен: сегодня, когда я пек печенье на ревущем огне, жара была почти невыносимой. Обычная заготовка дров и воды; небольшая возня с изготовлением письменных принадлежностей; на ужин манная каша с кукурузным хлебом и арахисовым маслом и чай; шесть страниц для Рокуэлла; вот и все дела за день, не считая этой записи.

Двадцать седьмое сентября, пятница

Наконец-то погожий день вслед за светлой, лунной ночью. Я весь день провозился дома: почти закончил конопатить, колол и пилил дрова. Добавил еще затычек к дверной раме, сделал шаблон и для подрамников распилил на части длинные рейки, привезенные в последний раз из Сьюарда. Рокуэлл весело помогал мне, прибегая по первому зову, а в промежутках играл на берегу в морское путешествие, охотился на воображаемых диких зверей с помощью лука и стрел образца каменного века и был, как всегда, так доволен, так счастлив, что день показался ему чересчур коротким.

Как прекрасны здесь вечера и ранние утренние часы в ясную погоду! Солнце не возникает на небе внезапно, чтобы также внезапно исчезнуть ночью, но восходит и заходит так степенно и обстоятельно, что почти весь день продолжаются сумерки и спокойные розовые краски утра и вечера почти сливаются. На рассвете, глядя в маленькое западное оконце, мы видим в необыкновенно прекрасном освещении далекого солнца цепи гор на той стороне залива, начиная от темного ряда у края воды и до самых больших вершин, увенчанных ледниками и вечным снегом.

Сегодня на ужин блюдо, приготовленное из молока Олсоновой козы,"простакаша" (фонетическая транскрипция), попросту кислое молоко с густыми, как желе, сливками наверху. По любимому выражению Рокуэлла, это роскошно.

Двадцать восьмое сентября, суббота

День, хотя и ветреный поначалу, но пасмурный, вскоре разразился дождем, и сейчас, когда я пишу это, продолжает моросить. Тем не менее мы много успели: очистили от молодой поросли участок леса между домом и берегом, срубили еще три дерева и одно, гигантское, даже распилили. В обед примчался Олсон в страшном возбуждении. В лесу, на тропинке близ озера, он увидел сразу пять выдр. Они шли от воды и остановились футах в двадцати от него и козы Нэнни. Здесь выдры стали играть, и это продолжалось достаточно времени, чтобы Олсон мог сделать дюжину снимков. После обеда мы видели на скалах в одном конце пляжа много выдр. Они то влезали в воду, то вылезали, совершая время от времени небольшие заплывы во внешнюю часть гавани, а потом загоняли друг друга назад и играли в прятки между скалами. Сегодня вечером я приготовил все свои доски, чтобы начать работать; собираюсь писать на них с обеих сторон.

Двадцать девятое сентября, воскресенье

Господь бог должен быть сегодня доволен нами из-за грандиозной чистки, которую мы произвели в здешних его угодьях. Олсон также взялся за дело на еще диком участке между нашими домами и двигается мне навстречу. Стволы деревьев, очищенные от сучьев до высоты десяти - двенадцати футов, и ровный чистый мох под ногами создают впечатление парка. Я распилил гигантское дерево, которое мы свалили несколько дней назад; затем, поскольку освободилось место, срубил другое дерево, отнимавшее у нас так много света. Разница колоссальная - комната залита светом.

Рубка деревьев - увлекательнейшее занятие. Стоит мне взяться за топор или даже за утомительную пилу, как я уже не могу остановиться, берусь за них снова и снова, чтобы срубить еще то и это дерево. Должно быть, при освоении земель именно расчистка леса была для пионеров неиссякаемым источником жизнерадостности, представляя чудесный контраст с монотонными будничными занятиями, к которым они привыкли с детства. Поэтому легко понять причину быстрого покорения дикой природы: только начни остановиться уже невозможно.

Рокуэлл загорелся желанием поймать - конечно, самым деликатным и осторожным из всех известных в мире способов - какого-нибудь дикого зверька. Я отговорил его от попытки приручить морского ежа, убедил войти в положение этого высокоразумного создания и вернуть ему родную соленую пучину, а мне - нашу квашню. Теперь одна из ловушек Олсона подстерегает сороку. Их здесь множество. Сегодня я смастерил себе превосходный мольберт, какого у меня в жизни не бывало, и полку под рабочий стол. В комнате сейчас чисто и уютно, это во всех отношениях удобное жилье. Не знаю, что еще людям нужно от дома. Большую часть дня было облачно, и время от времени шел дождь. Скоро я просто не смогу не писать.

АЛЯСКА, ПОЛУОСТРОВ КЕНАЙ, ЗАЛИВ ВОСКРЕСЕНИЯ, ОСТРОВ ЛИСИЙ

Тридцатое сентября, понедельник

Утро изумительное, ясное и свежее, ветер с севера. Я пообещал Рокуэллу сходить на экскурсию, когда мы отпилим от дерева шесть чурбаков. Работа пошла с ураганной скоростью. Затем я положил в карман сыру, шоколаду и шведского хрустящего хлеба на завтрак, и мы отправились к самой низкой горной гряде в восточной стороне острова. Нам всегда казалось, что это восхождение будет недолгим и легким, пока однажды перед ужином не попытались взять вершину форсированным маршем и только тогда обнаружили, что, несмотря на все усилия, она продолжала оставаться над нашими головами на расстоянии доброго часа ходьбы.

Сегодня, хотя мы и более осмотрительно выбирали дорогу, задача оказалась нелегкой. Приходилось взбираться по каменистым руслам, проложенным весенними потоками, без конца перелезать через завалы деревьев, продираться сквозь заросли ежевики и голубики, все время ступая по сырому и вязкому мху. Все же мы достигли вершины, причем склон на всем протяжении сохранял крутизну. Внезапно деревья кончились. Под ногами был обрыв глубиной четыреста футов. Мы остановились, любуясь открывшимся зрелищем, глядели вниз и вдаль на гладкую поверхность моря, на сказочную страну гор, острых пиков, ущелий и мысов, отбрасывавших на зеленую воду длинные фиолетовые тени. Над снежными вершинами гор клубились облака; в прозрачном воздухе и суша, и море поражали красотой каждой из бесчисленных черточек. Мелкие волны с белыми гребешками вырисовывались на водной поверхности с величайшей точностью и регулярностью, а земля звала на свои гладкие мшистые склоны, в темные заколдованные леса, тихие бухты и укромные долины, приглашала взобраться на стройные пики. Для нас обоих это был памятный час жизни.

ЛИВЕНЬ

Потом мы пошли вдоль хребта на юг по тропинке, протоптанной дикобразами. Она привела нас к высокому холму в восточной части острова между бухтами. Но я решил, что крутой подъем и завалы бурелома будут чересчур утомительны для Рокуэлла. Пройдя немного вперед без него, я вернулся, и мы отправились домой.

По пути присели отдохнуть на склоне горы среди мха и клюквы и вдруг совсем близко увидели большого старого дикобраза, который карабкался вверх. Я обратился к нему на его родном плаксивом наречии, и зверек был, видимо, очень польщен. Он сел, прислушался, затем направился почти прямиком к нам. Пока я продолжал речь, дикобраз после нескольких поправок курса, которые он совершал, садясь на задние лапки и прислушиваясь, оказался наконец в четырех или пяти футах от Рокуэлла. Здесь он снова уселся.

У дикобраза был такой одураченный вид, что мы едва удержались от смеха. Но он почувствовал, что дело не чисто, припал к земле, выпустил колючки, повернулся и побежал прочь. Почему-то мне захотелось еще подразнить его на прощание, я схватил палку, нагнал его и потыкал, собираясь взять у него пару иголок на память. Но тут Рокуэлл поднял такой крик и рев, что мне пришлось бросить эту затею, а потом расточать извинения и объяснять, что я не хотел причинить зла милому зверьку. Рокуэлл любит животных до безумия и ничуть их не боится. Я верю, что он готов испытать свою теорию и попробовал бы успокоить разъяренного медведя поцелуем.