Когда руки грубеют - Клод Фаррер

Они возвращались к грезе.

XXIV

Они приехали в ясное августовское утро. Босфор был окутан чадрой из золотистого тумана, и на глади моря солнце вышивало узор золотыми блестками.

Мечети, минареты, мраморные дворцы, окруженные деревянными шалашами, узнали и приветствовали их. Прежняя любовь – вечная любовь – смотрела на них из-за каждого поворота улицы.

XXV

Они остановились в Summer Palace, в самом лучшем номере. Наняли экипаж и лошадей, самых лучших, каких только можно было найти, наняли и шестивесельный каик.

Сезон был в самом разгаре. По воде сновали пароходы, полные цветных зонтиков и ярких летних шляп. По улицам мчались кареты и кавалькады. В долине Буюк-Дере скакали галопом играющие в поло.

Любовники заняли место среди этой блестящей жизни, озадачив всех своим появлением. В книге для приезжающих отеля они вписали в одной строке два свои имени, прозвучавшие, как эхо былого скандала: «Пьер Вилье, госпожа де Ромэн». И в первый же вечер появились в большом зале ресторана, где сели рядом за усеянный розами стол: сели так близко, что плечи их соприкасались.

Их видели на другой день, видели каждый день, каждый час, за табльдотом, на прогулках пешком, в экипаже и в каике; всегда вдвоем, рука об руку, они озаряли землю своим сияющим сверхчеловеческим счастьем.

– Счастье в преступлении! – ворчали некоторые в первые дни.

Но люди искренние вскоре начали возражать:

– Пустяки, все мы поступили бы, как они, если бы у нас хватило мужества. Посмотрите на них: они и не думают раскаиваться!

XXVI

Два раза они совершили паломничество на кладбище Фери-Кею и усыпали могилы д'Эпернона и князя Черновича таким множеством фиалок, что из-под них не видно было земли. И все поняли, что это была дань благодарности тем, кто спаял их союз своей кровью.

XXVII

Они вновь посетили парк великобританского посольства, посидели у подошвы скалы, увенчанной кипарисами и зонтичными соснами. Был вечер, с азиатских холмов поднимались сумерки, и три звезды робко мерцали над Босфором. Под руку они блуждали по темным аллеям и с самой высокой террасы смотрели на неподвижную реку: это было то самое место, где родилась их любовь…

Они посетили также лес великого визиря. Много часов провели они на маленьком островке посреди пруда. Как прежде, он сидел на дерновой скамье. Она лежала у его ног, прислонясь к ним головой, и распущенные волосы широкими волнами лились на траву.

Быть может, непрошеные зрители подсматривали за ними и теперь. Но на этот раз даже улыбнуться никто не посмел.

XXVIII

Август протекал быстро. Осень надвинулась рано. Торопясь воспользоваться последними теплыми днями, все предавались развлечениям, устраивали праздники, гонки, охоты, балы под открытым небом, иллюминации.

Они тоже праздновали. Всегда вдвоем, презирая весь мир, они опьянялись все более и более апофеозом своей любви. Чтобы обедать с ним вдвоем, за их маленьким столом, украшенным как престол, она надевала платье императрицы. Для прогулок по воде они нанимали скрипачей, плывших в баркасе вслед за их каиком. Перед дверями их спальни они обновляли каждый вечер ковер из свежих роз.

XXIX

Настал сентябрь. В первых числах его праздновался день рождения падишаха. Босфор и Стамбул, Пера, Европа и Азия зажглись сотнями тысяч разноцветных огней. До шестого часа по турецкому времени все небо горело ракетами и солнцами. Но когда последний сноп фейерверка угас, луна поднялась кроваво-красная, предвещая зиму.

На другое утро госпожа де Ромэн, стоя у окна, слегка вздрогнула: со стороны Черного моря тянуло холодным ветром. Она отошла от окна. В гостиной ее ждал Пьер Вилье. Он подозвал ее бесконечно нежным движением. И, заключив в объятия, раскрыл перед ней бумажник.

Бумажник был пуст.

Тридцать восемь синих бумажек исчезли одна за другой…

Слив уста в поцелуе, любовники смотрели друг на друга. Он молчал, она нашла в себе силу улыбнуться.

XXX

В этот вечер, как всегда, они распорядились, чтобы был подан каик. Ветер стих, ночь обещала быть теплой.

По внезапной прихоти Пьер Вилье велел каикджи выйти на берег. Он взялся за весла сам; его любовница одна легла на корме.

Два лакея на набережной светили им факелами. Музыканты, настроив скрипки, ожидали сигнала; госпожа де Ромэн отослала их.

– Сегодня вечером – тишина!

Пьер Вилье налег на весла. Каик медленно поплыл в ночь. Они не разговаривали так же, как семьсот ночей тому назад, в тот вечер, когда уста их в таком же каике слились впервые.

Кругом был глубокий мрак. Босфор расстилался, как гробовое покрывало, усеянное множеством серебряных слез – отражением звезд в воде.

Посреди пролива Пьер Вилье опустил весла. Северное течение уносило послушный каик к далеким берегам. Деревни Европы и Азии, Буюк-Дере, Терапия, Иени-Кею, Канлиджа, Бейкос еле виднелись вдали. И в пустынном просторе вод они были как будто в другом мире, отделенные бесконечными пространствами от мира живых людей.

Осторожно Пьер поднялся и перешел на корму каика. Мелкими шагами он добрался до устланной коврами каюты, сел рядом со своей любовницей.

Они молча обнялись. Каик, слегка вздрагивая, покачивался на волнах.

XXXI

Громкий крик пронесся над водой: последний крик радости женщины. Общими усилиями они дружно налегли на борт каика. Каик поддался, опрокинулся, перевернулся…

И все было кончено.

Примечания

1

Летнем дворце (англ.).

2

Да будет воля твоя! (лат.)