Ночь, сон, смерть и звезды - Джойс Кэрол Оутс

его жизни она ничего не значит. Грубый, безразличный. Как же неловко, когда тебе дают от ворот поворот.

Бедная Беверли! Все усилия впустую.

Бедная мама! Дети строили друг другу рожи и валяли дурака у нее под носом.

Красиво украшенный стол – и пустой стул, где должен был сидеть Вирджил.

Как отсутствующий зуб во рту, который язык все время пытается нащупать.

– Я только вчера с ним говорила. Специально ему напомнила, а он…

Мать накрыла ее дрожащую руку своей мягкой убаюкивающей ладонью:

– Это какое-то недопонимание, я уверена. Вирджил никогда бы себе не позволил… ничего такого…

И тут Лорен, как человек, готовый нанести смертельный удар, подалась вперед, опираясь локтями на стол, и с жесткой улыбочкой произнесла:

– Никогда бы себе не позволил… чего? Ты всегда находишь ему оправдания, мама. Классический потакатель.

– Потакатель… кажется, я понимаю, что ты имеешь в виду.

Но голос Джессалин звучал неуверенно. Как-то не принято, чтобы близкие ее критиковали. Поэтому смысл сказанного до нее не вполне доходил.

– Да! Это тот, кто дает другому карт-бланш на аддиктивное и саморазрушительное поведение. Кто желает ему «только добра» и тем самым провоцирует катастрофу. И такого человека не переубедишь.

Лорен говорила с напором. Ее стихия – указывать на чужие изъяны. Серые глаза цвета цинка блестят. Личико эльфа, лишенное всяких сантиментов: жесткое, маленькое, словно кем-то сжатое.

Когда Лорен открыто выражала свою суть, остальные Маккларены тушевались. Даже Уайти предпочитал не лезть в драку.

София предложила поехать в его хижину. Она готова взять на себя эту миссию.

Лорен откликнулась с негодованием:

– Именно этого он и добивается. Чтобы мы все перед ним прыгали с горящими обручами.

– Ты хотела сказать: «Прыгали через горящие обручи».

– Не придирайся, София. Что действительно ранит душу, так это подростковая задиристость, которую я наблюдаю каждый день. Ты прекрасно поняла, что я имела в виду и что я права.

Наконец, без особого желания, вмешался Уайти:

– Нет, София. Ты не поедешь за своим братом, а это четырнадцать миль в оба конца. Ты не сторож брату своему. И не будем больше прерывать нашу трапезу. Лорен права: мы не должны поощрять хамство.

Лорен улыбнулась торжествующе. Вроде ты уже в зрелом возрасте, а все равно радуешься, когда твой родитель ставит на место младшую сестру, да еще при всех.

Беверли внутренне тоже порадовалась. Ее позиция! Семья – это поле битвы, где у тебя постоянно меняются союзники и противники.

На другом конце стола (заметила Беверли) Джессалин прижала руку к сердцу. Она попыталась отреагировать на все это храброй улыбкой. Хотя ей, конечно же, было больно, оттого что отец семейства отзывается об одном из детей так нелицеприятно.

Ведь любое недовольство отца общими детьми подразумевает вину матери.

Ну, может, не стопроцентную… Это устаревшие представления.

И все же это так, никуда не денешься. И если стол хоть чуть-чуть накренился, будет брошен укоряющий взгляд в противоположный конец, и Джессалин придется выставить ладонь в свою защиту.

(Интересно, Беверли тоже испытывает чувство вины, когда Стив жалуется на поведение их детей?)

(И ведь не крикнешь ему: Это и твои дети! Если с ними что-то не так, половина вины ложится на тебя!)

– Но папа… а вдруг с Вирджилом действительно что-то случилось? – предположила София.

На что Том, подмигнув ей, заметил:

– С Вирджилом «в действительности» никогда и ничего не случается, если ты не заметила.

Том, названный так в честь старшего брата Уайти, погибшего на войне во Вьетнаме, давно был определен отцом в наследники. Даже в свои тридцать с гаком он оставался задиристым, ершистым, словно подросток, самый смышленый в семье, уж точно самый харизматичный, хорош собой, крепыш, с жесткой ухмылкой. Даже Джессалин побаивалась его сарказма, хотя трудно было припомнить случай, когда бы он себе позволил колкость в адрес кого-либо из родителей.

– Будем есть эти прекрасные блюда, приготовленные Беверли, без Вирджила. Если он появится, мы будем только рады. А нет – так нет. Давайте же начнем.

Уайти говорил ровным голосом, без обычного подъема. Раздрай за столом то ли достал его, то ли просто утомил. Беверли украдкой взглянула на отца.

Видный мужчина, ширококостный, мускулистый, бывший атлет. После шестидесяти пяти он начал съеживаться, и дети не переставали удивляться, что он уже не такой высокий, как раньше, – сто восемьдесят с гаком, и весит за двести фунтов. В расслабленном состоянии его хорошо очерченное привлекательное мальчишеское лицо, крупное и широкое, напоминало старую, несколько изношенную монету медноватого оттенка, словно подогреваемую пульсацией горячей крови. Чудесные глаза: шустрые, живые, настороженные, подозрительные и при этом добродушные, насмешливые, с морщинками в уголках от лукавого прищура. Некогда каштановые волосы превратились в чудо какие белоснежные, став его отличительной чертой. В любой толпе ты сразу выделял Уайти Маккларена.

Но с Уайти не все было так ясно, как многим хотелось думать. Его неподдельное радушие было своего рода маской, не позволявшей разглядеть внутреннюю суровость, а его игривость и проказливость скрывали задумчивую меланхолию, далеко не всегда приятную.

В глубине души он пуританин. Нетерпимый к недостаткам мироустройства. И в частности, ко всей этой болтовне вокруг младшего сына.

Джессалин перехватила его недовольную гримасу, и выражение его лица мгновенно изменилось.

Уайти, дорогой, не хмурься! Я тебя люблю.

Беверли не переставала удивляться этой внутренней связи между родителями.

Пожалуй, она им завидовала. И не она одна.

– Уайти прав, – сказала Джессалин. – Вирджил нормально отнесется к тому, что мы сели ужинать без него.

Они приступили к еде. И все хором ее расхваливали.

Беверли посмеивалась, изображая радость. Или не изображая.

Вот к чему свелась моя жизнь. Надо мной посмеивается родня!

Меня жалеют собственные дети. Я не образец для дочерей!

Но пусть так. Посмеиваться (и жалеть) – это лучше, чем игнорировать.

– Мама? Ау?

Что может быть более обескураживающим, чем войти в незапертый пустой дом?

Беверли еще не раз потом будет вспоминать, как она в тот день вошла в их дом на Олд-Фарм-роуд. В тот самый день.

Хотя родительский дом был ей лучше знаком, чем ее собственный, выглядел он нелюдимым и незнакомым, как в искаженном сне.

– Мама? – Ее голос, всегда такой уверенный, сейчас звучал как у испуганной девочки.

Похоже, никого нет. Беверли заглянула на кухню, куда можно было войти через боковую дверь, чем все нередко пользовались.

То, что дверь не заперта, еще не означало, что мать дома. Джессалин, уходя, частенько забывала запереть дверь, что вызывало неудовольствие Уайти… если он об этом узнавал.

– Мама? Папа?

(Если матери нет дома, то и отца, скорее всего, тоже нет. А уж если отец дома, то чтобы матери не было – вообще неслыханно.)

Плохие новости. Чрезвычайные обстоятельства. Но в чем они заключаются?

Из трех дочерей Маккларенов Беверли была самой беспокойной. Самая старшая, никуда не денешься.

Отец ее упрекал:

– Это никому не идет на пользу – вечно рисовать в голове худший из возможных сценариев.

Худший из возможных сценариев. В детстве она толком не понимала,