То был мой театр - Виталий Станцо

Нет в оригинале брехтовской пьесы и некоторых зонгов, звучащих в спектакле - например, в шеститомнике Брехта я не нашел набатной песни из предпоследней картины:

"Шагают бараны в ряд,

Бьют барабаны.

Шкуры на них дают

Сами бараны!

Сами бараны!..."

А это:

"Вчера еще в глаза глядел,

А нынче - всё косится в сторону!

Вчера еще до птиц сидел,

Все жаворонки нынче - вороны.

Я глупая, а ты умен,

Живой, а я остолбенелая.

О, вопль женщин всех времен:

"Мой милый, что тебе я сделала?!"...

Марина Цветаева. Ее прекрасные, по-женски нутряные, чрезвычайно русские но духу и интонации стихи превратились в песню-комментарий к теме любви героини-китаянки из пьесы автора-немца. И как органично вошел этот зонг в спектакль, в его ритм, как ловко сочленился стилистически с другими - изначально брехтовскими зонгами - о дыме, о Дне святого Никогда, о семерых слонах...

У Хмеля, помимо роли ведущего, была в этом спектакле еще одна роль - эпизодическая, но важная и точная. Каждый раз, когда на сцене появлялась эта пара - сутулый, жутко длинный торговец коврами и маленькая вертлявая его жена - в зале возникал смех. Его играл Хмель, ее - Таня Жукова. Двадцать лет назад примерно такой же рисунок роли был у Люды Возиян - первой исполнительницы этой роли и первой невозвратной потери моего Театра...

Вроде роли-то их, этих стариков, - розовые: это они одолжили героине свои сбережения, одолжили безоглядно и разорились в конце концов, и попали в "доходные дома господина Шуи Та". В ключевой сцене второго акта они должны играть доброту, и только. Так написано у Брехта. Но Любимов и молодые его актеры придумали характеры. Когда старики одалживают Шен Те деньги, та, обращаясь к ковровщику, говорит ему: "Если бы боги слышали, что говорила ваша жена, господин Фен! (в спектакле имя опущено). Они ищут добрых людей, которые счастливы. А вы, должно быть, счастливы, помогая мне, я ведь попала в беду из-за любви". И старик-Хмель очень тихо, в воздух, почти про себя вторит ей: "И я попал..." У Брехта в шеститомнике этих слов нет. Вместо них - благостная ремарка: "Старики с улыбкой смотрят друг на друга". Оказывается, и Брехта можно еще заострить, сделать еще сценичнее, еще циничнее и точнее! Семенящие шажки двух неравновеликих стариков (обратно пропорциональная иерархия в этом семействе стала одной из лучших комических красок спектакля).

Эта пара почти всегда гармонична. Иногда, очень редко, Татьяна переигрывала Бориса...

Еще одна очень брехтовская и очень трудная роль - роль безработного летчика Янг Суна, которого полюбила Шен Те, и который ее продал. Как продал бы и мать и все на свете - за право снова летать, как декларирует он сам в первой половине пьесы-притчи. Но потом оказывается, что Яну и на земле может быть хорошо - водились бы деньжонки, было что пожрать да кого пощупать. Для этого он не прочь и поработать, желательно - не прикладая рук, не утруждая себя ни в малой мере... Первым исполнителем этой роли был Николай Губенко. Но почти так же, как старушка в исполнении Люды Возиян, надолго ушел из памяти Янг Сун Николая Губенко, заслоненный неистовым Янг Суном Владимира Высоцкого. Лишь после смерти Высоцкого, в день девятнадцатой годовщины театра (последний день рожденья театра при Любимове) вновь увидел я Губенко в его первой на профессиональной сцене роли. Увидел, что общий рисунок роли шел от него, что даже "фирменные", казалось, резкие движения Янг Суна - Высоцкого в сцене несостоявшейся свадьбы и песне про День святого Никогда идут с премьерных времен. И столько отчаянья, тоски, безысходности звучало в этой песне и у Николая, и у Володи, и у Толи Васильева, и у Миши Лебедева в строфе:

"В этот день ты будешь генерал,

Ну а я бы в этот день летал...", -

что каждому из исполнителей веришь в этот момент, будто не может Янг Сун без неба... Тем разительнее преображение его в сугубо земное хамло, насытившее утробу и самолюбие. Вот этот переход разными актерами игрался по-разному: Васильев, по-моему, в наибольшей степени сглаживал ситуацию - дескать, такова жизнь, так уж случилось. Высоцкий же, за ним и Лебедев, этот переход играли особенно резко и гневно. А Губенко к концу все дальше отстранялся от своего героя и будто вместе с нами глядел на него со стороны...

Еще одна трагикомическая роль со своеобразной пластикой и своеобразным характером. Но, в отличие от Янг Суна, только с одним исполнителем. Почти в самом начале спектакля появляется на сцене госпожа Шин, бывшая владелица табачной лавки, которую она сама продала Шен Те. Теперь у нее ничего нет, она приобщилась к клану наибеднейших. Деньги, полученные от Шен Те, очевидно, ушли на долги, и она - из бывших! - не знает, как себя держать, робеет и заискивает перед всем и всеми, кроме еще более слабых. Все 20 лет играла госпожу Шин Ирина Кузнецова.

Героиня Кузнецовой - шельма мелкая, но универсальная. Она и донесет, и выследит, и пошантажировать не прочь, и сводничество ей не чуждо. А над всем - зависть! Но и зависть мелкая, мелкого человека. Оттого так суетны и движения, и мысли. С каждым годом Ирине Кузнецовой все труднее точно блюсти эту строго дозированную суетность. Но она стоически держит рисунок роли вот уже двадцать лет. Это тем более заслуживает уважения, что в целом сценическая судьба актрисы сложилась не слишком удачно: кроме госпожи Шин была лишь отличная Рита Осянина в "Зорях", средней значимости роль в "Часе пик" да яркие эпизоды в поэтических представлениях.

О необычной пластике Аллы Демидовой в роли матери безработного летчика госпожи Янг я уже упоминал. И тоже как у Кузнецовой, пластика эта сохраняется на протяжении многих лет как важнейшая деталь спектакля в целом, а не только конкретной роли. То же у Инны Ульяновой, с блеском игравшей в спектакле две роли - преуспевающей домовладелицы и старой проститутки. Вроде и разные они, а то обстоятельство, что играет их (и это узнаваемо) одна актриса, лишь подчеркивает изначальную общую суть двух этих уважаемых дам.

Ещё роль проходная вроде бы, но тоже роль-символ: Феликс ("Филя") Антипов в роли безымянного полицейского.

Вспоминается эпизод 1978 года. Сыну исполнилось четырнадцать, и я решил, что нора показать ему "Доброго". Спектакль шел, мягко говоря, неважно, но предвидеть этого я не мог, и по традиции мы пришли в наш Театр пусть со скромными, но цветами. Тому из актеров, кто сыну понравится больше всех, - пусть истина глаголет устами подростка... Не сомневался, что Зине Славиной достанутся наши цветочки, однако после спектакля, заглянув в программку, сын сказал - Антонову. И в тот день это было справедливо.