И всё равно люби - Кэрри Браун

Ее злил исходящий от него неуловимый душок увечности – как от больного животного, угодившего в капкан. Злило, что в ее сострадание к нему намешалось столько противоречивого.

И все равно он не готов был уйти на пенсию.

Не мог даже говорить об этом.

Не могла об этом говорить и она, потому что любила его.

Пообедав, она вышла прополоть клумбу перед домом. Тепло, словно и не сентябрь на дворе, воздух почти не колышется, птицы затихли в деревьях. Казалось, шторма на западе притянули всю атмосферную энергию, оставив вокруг себя пояс неестественного покоя. Да, она ведь за все утро ни с кем не перемолвилась и словом. Даже телефон не звонил.

Два часа Рут проползала на коленках, а когда поднялась на ноги, спина занемела так, что она чуть не грохнулась.

Днем это, конечно, малоизвинительное баловство, но все же она вернулась в дом и набрала себе горячую ванну. До ужина еще есть время, решила она. Затянувшаяся тишина этого дня начинала действовать ей на нервы, а вечер предстоит утомительный. Так что нырнуть в ванну на несколько минут ей не повредит.

Впрочем, отмокала она довольно долго, наблюдая, как вокруг продрогших коленей струйками закручивается вода. Подбородок едва выступал из воды, и под этим углом коленные чашечки казались ей особенно крупными и удручающими. Добрых шести футов когда-то, с сильными от регулярной ходьбы ногами, с возрастом она становилась все короче. После наступления менопаузы она каждый год «садилась» на четверть дюйма, а то и больше, а вес, наоборот, набирала, и набранных фунтов сбросить уже не получалось. Складывая чистое белье, она торопилась поскорее отложить исподнее, очень уж огорчительно оно простиралось вширь.

А вот в зеркало ей смотрелось легко; даже удивительно, как можно так смотреть и не видеть. Но случайно поймать свое отражение в витрине было неприятно – будто какое-то незнакомое одичавшее существо с трудом возвращается в цивилизацию. Старая посудина, вот как это называется.

Доктор Веннинг очень переживала по поводу ее осанки. Это была давняя подруга, профессор психиатрии – Рут работала у нее, пока Питер учился в Йеле.

Рут скрючившись сидела за шатким трехногим столом, перепечатывая записи о пациентах и лекцию доктора Веннинг с желтых листочков, покрытых невообразимыми каракулями.

– Ну не горбись же, Рут! – то и дело взывала она. Неизменный свитер с воротником шалькой, растрепанное седое гнездо на голове и строго нахмуренные брови. – Подбородок вперед, плечи расправить, вот так! – И она показывала, как следует держаться.

– Рут, ты должна быть, как фигура на носу корабля! Грудь вперед! Вот так.

Сама доктор Веннинг была едва ли выше пяти футов ростом. Так что эффект получался комическим – эдакий наполеончик тужился, выпячивая грудь.

Рут прыскала со смеху.

– Давай-давай, смейся, – предостерегающе поднимала палец доктор Веннинг. – Но твой рост, Рут, это вовсе не повод для страданий. В биологическом смысле в нем вообще твоя сила, твой ресурс для выживания. Пользуйся же им!

В такие беспокойные дни – вот как сегодня: сначала утомительная, шумная возня с пылесосом, штормовые предупреждения, потом день в полном одиночестве, а впереди еще долгий вечер, и всё на ногах, как всегда в первый день учебного года, – Рут очень не хватало доктора Веннинг.

Она умерла тридцать лет назад, в Нью-Хейвене. Рут сидела возле ее кровати, в той самой больнице, где доктор Веннинг столько десятилетий с поистине тевтонским педантизмом и обходительностью врачевала вспышки истерики, суицидальные наклонности, буйно помешанных и разбитые сердца.

«Мои друзья» – всегда называла их доктор Веннинг.

Рут просидела в больнице три дня, но доктор Веннинг так и не пришла в сознание.

Взгромоздившись на высокий детский стульчик поближе к окну, чтобы ползущее по небу солнце не проронило мимо ни лучика, Рут перечитывала «Мидлмарч», который, убегая из дому, схватила с полки за увесистость. Время от времени она спускалась позвонить Питеру – платный телефон стоял на первом этаже как раз напротив кафетерия, откуда доносились аромат тостов и салата с яйцом, жизнерадостный щебет и позвякивание вилок, а за ними не столь явно, но безошибочно распознавались запахи больницы, драмы жизни и смерти, которая разворачивалась тут же, совсем рядом, но была скрыта от взора.

Подносы с безвкусной едой появлялись в палате доктора Веннинг с угнетающей, если не сказать жестокой, регулярностью. Рут просто закипала, завидев очередной и поражаясь черствости заведения: ведь стоило посмотреть на доктора Веннинг – глаза закрыты, лицо бескровное, заплывшее, – как становилось понятно, что она никогда больше ничего не съест. У самой Рут, измотанной, перепуганной, не было никакого аппетита, и, сердито стукнув плошками, она торопилась выставить нетронутые подносы поскорей за дверь. Зачем они всё несут и несут их?

Два дня доктор Веннинг беспокойно металась в кровати, веки плотно сжаты, а рот безмолвно кривился так, что у Рут от беспомощности сжималось горло.

Первый наскок рака доктор Веннинг пережила несколько лет назад, сначала одна мастоэктомия, за ней другая. Она знала, что возврат болезни – это конец.

– Я прекрасно понимаю, что будет происходить со мной дальше, – говорила доктор Веннинг, обращаясь к перетрусившему юному терапевту в свой последний визит к нему. Рут сидела рядом с ней, молчаливая, как монашка.

– Все довольно просто, – говорила она. Она даже улыбнулась молодому доктору, но уши его все равно пылали. – Просто не жалейте для меня морфину, вливайте побольше, словно вы вознамерились пустить ко дну морскую флотилию. Не робейте. В конце концов, вас же не может беспокоить, что у меня возникнет зависимость. Рут, ты слышишь меня? – Она протянула руку и легонько сжала ей пальцы, будто желая обратить внимание доктора, что рядом еще один человек, перед которым ему придется отвечать.

Затем голос ее смягчился и вылетело почти веселое:

– Ай, до чего ж вам не повезло со мной. Ненавижу иметь дело с пациентами-врачами. Вы уж меня извините!

И она понимающе покачала головой, и его призывая кивнуть: дескать, куда же нам, связанным клятвой Гиппократа, без здорового скептицизма и самонадеянности.

Доктор Веннинг прижала к себе сумочку.

– Вы же понимаете меня? Уверена, что понимаете. Вот и Рут здесь, она тоже знает, чего я хочу. Так значит… договорились? Мы же мыслим одинаково.

И она похлопала Рут по руке, словно та и произнесла всю эту речь.

Позже, когда они, совершенно вымотанные, вышли от доктора, она извинилась.

– Что поделаешь, пришлось его немного припугнуть. Не перестаралась? Я старалась помягче.