Распутник - Мэри Бэлоу

– Лучшие – это значит наиболее опытные? – переспросил Банкрофт, упиваясь собственным остроумием. Беседа получалась интереснее, чем даже те, которые он вел со своими друзьями в Лондоне. – А постоянные – это значит постоянно готовые доставлять удовольствие… Но вы, кажется, из последних сил крепитесь, чтобы снова не покраснеть, не так ли, мисс Мэнган?

– А вы получаете удовольствие, вгоняя меня в краску, сударь, – парировала она. – Должна вам напомнить, если позволите, что я дочь священника.

– Кстати, почему вы так не похожи на свою кузину? – не удержался Банкрофт. – Почему так одеты? Почему вас не было с ней в Лондоне? Или вы там были?

– Я была в Лондоне, – просто ответила девушка.

– Но не выезжали вместе с ней? – удивился он. – А почему теперь вы не общаетесь с гостями своей тетушки?

– Я живу тут в настоящей роскоши, если сравнивать с тем, что у меня было в отцовском доме, – пояснила Патриция. – У меня есть все необходимое. Миссис Пибоди собирается найти мне подходящего мужа.

– О, – притворно восхитился он, – это, должно быть, великолепная перспектива.

– О да, – отозвалась девушка. – Великолепная.

Заросли поредели. Банкрофту не больше, чем его спутнице, хотелось, чтобы их увидели вместе. Он остановился, снял ее пальчики со своего рукава и поднес их к губам.

– Моя дорогая маленькая птичка, – сказал он, – нас не должны видеть, когда мы с вами так доверительно воркуем наедине. С огромной неохотой я вынужден с вами расстаться. Перед вашей красотой блекнет солнце, вы сами знаете.

– О, – ресницы ее затрепетали, – я так боялась, что вы этого не заметите, сударь. Пойду-ка я этой дорогой. А вы ступайте по той. Какое чудесное завершение моего приятного уединения. – Она вздохнула и направилась по траве к боковой двери дома.

Он поглядел ей вслед и направился к парадному крыльцу. Девушка шла легкими, широкими шагами. Он без труда представил ее с корзинкой на руке, а в корзинке – еда и одежда, чтобы раздать нуждающимся прихожанам.

«Что за милое, чистое существо, – подумал он. – Кажется, в ней совсем нет ничего искусственного». Он не испытывал сексуального волнения, но почему-то долго стоял и смотрел вслед новой знакомой, слегка улыбаясь. Наверное, Патриция ему просто понравилась, а он редко испытывал к женщинам симпатию.

Все, что она думала о снах и грезах наяву, было очень верно. Сны невозможно контролировать, и они не всегда приятны. Порой даже напротив.

Посреди ночи Патриция проснулась от боли и горечи и поняла, что плакала. Щеки ее были совсем мокрыми, а нос заложен настолько, что необходимо было поскорее освободить его. Девушка нащупала платочек под подушкой и громко высморкалась, пока наконец не смогла дышать свободнее. Потом она постаралась припомнить, что же ее настолько огорчило. Со снами вечно что-нибудь не так. Зачастую их просто трудно вспомнить, даже если они возбуждают сильные и глубокие эмоции.

Что же было на этот раз? Смерть мамы или кончина отца, который не прожил без нее и года? Может, воспоминания о той жизни, которая так не похожа на нынешнюю? Прежде всего в Холли-Хаусе она была начисто лишена той любви, которой переполнялась каждая минута в отчем доме. Но нет. Патриция снова аккуратно укрылась простыней до пояса и сложила ладони на животе. Нельзя так распускаться. Она станет презирать себя за слабость. Ведь жалость к себе – бесплодное чувство. Она давным-давно покончила с рыданиями и заткнула все воспоминания в дальний угол. То было прошлое, а это – настоящее. Возможно, будущее принесет что-то совсем иное. Такова жизнь. В свои двадцать два года она поняла, что жизнь непредсказуема. Человек должен жить сегодняшним днем, никогда, даже в самые трудные времена, не отвергая свою мечту и наслаждаясь каждым мгновением в периоды счастья.

Правда, за то время, что она провела тут, счастливых мгновений было слишком мало. Однако над такими вещами не стоило долго раздумывать. Очень жаль, что сны нельзя контролировать. Очень жаль, что порой просыпаешься посреди ночи, зареванная, как младенец, и даже не знаешь точно, отчего.

«Теперь он, должно быть, в спальне миссис Делейни, – подумала Патриция, стремясь переключиться с собственных страдании на другие мысли. – Либо спит, утомившись в се объятиях, либо проделывает как раз то, что должно его утомить». Уж не это ли огорчило ее до такой степени? Не оттого ли она разрыдалась, что Банкрофт не проделывает все это в ее кровати?

Что за странная, ужасная мысль! Грудь у нее как-то странно заныла. Потрогав се, Патриция поняла, что даже сквозь ткань рубашки чувствуется затвердевший сосок. Вдобавок странный жар ощущался между ногами.

– Боже правый, – прошептала она во тьме. Это было начало молитвы, в которую она готова была вложить смущенные извинения и жаркие просьбы о прощении. Но тут же пришлось признать свою неискренность и пообещать, что она снова переступит порог церкви, как только будет готова исповедаться и покаяться. – Что же ты должен думать обо мне? – спросила она Господа.

Господь молчал.

Впервые за долгое время она перестала быть тенью. Всего на несколько минут. Мистер Банкрофт говорил с ней, смотрел на нее, смеялся, оскорблял ее, поцеловал ей руку и поддел ее своим глупым комплиментом о солнечном сиянии. Он назвал ее маленькой птичкой. А что же сделала она? Она отвечала ему, не уступая в остроумии, бранила его, взяла его под руку, и… О да, она должна признать, что унизила его не меньше.

Похоже, она поддалась этому чувству.., ухнула в него с головой. Увы, похоже, она влюбилась.

Глупая женщина! Сумасшедшая женщина! Идиотка!

Она ведь презирала стремление Нэнси к этому ужасному, беспринципному развратнику. И вот теперь сама попалась на ту же удочку. Ужасно! Отвратительно! Ведь он здесь, в этом доме, чтобы ухаживать за Нэнси. Банкрофт женится на ней, по всей видимости, еще этим летом. И тем не менее еще сегодня утром он совокуплялся со служанкой… Увы, надо быть слишком наивной, чтобы поверить, что он лишь целовался с Флосси. А этой ночью он упивается прелестями толстой и определенно сластолюбивой миссис Делейни… Замужней дамы! И все это в доме своего будущего тестя!

Ну есть ли еще на свете такой ловелас?

И все же Патриция была ослеплена, потому что он поинтересовался, кто она такая, и потребовал подробностей. Потому что у него было красивое лицо и неотразимые темно-серые глаза, и мужественная крепкая фигура, и элегантный дорогой костюм. И потому что она ощущала его губы и дыхание на своей руке. Он сказал, что при ее появлении солнечный свет блекнет. Он нарочно дразнил ее чрезмерным, незаслуженным комплиментом, зная, что и на сей раз она ответит так, что сможет его позабавить.