Туннель - Эрнесто Сабато

IX

Ранним утром я уже стоял у дверей «Компании Т.». Все служащие давно вошли, но девушка все не появлялась; очевидно, она там не работает, хотя теплилась надежда — она заболела и несколько дней проведет дома.

Оставалось еще пресловутое дело, так что надо было сидеть все утро в кафе на углу.

Я совсем отчаялся (было уже около половины двенадцатого), как вдруг незнакомка вышла из метро. Я вскочил в страшном волнении и бросился ей навстречу. При виде меня она застыла, как вкопанная, конечно, не ожидая моего появления. Странно, но ощущение того, что мозг работает с железной точностью, придавало мне необыкновенную решимость; я чувствовал себя сильным, мужественным, энергичным и способным на все. Грубо схватив девушку за руку, я молча потащил ее за собой по улице Сан-Мартин к площади. Казалось, воля покинула незнакомку: она не проронила ни слова.

Когда мы прошли квартала два, она спросила:

— Куда вы меня ведете?

— На площадь Сан-Мартин. Мне нужно многое сказать вам, — ответил я, продолжая решительно шагать, не выпуская ее руки.

Она прошептала что-то о делах в «Компании Т.», но я тащил девушку дальше, не слыша ее слов. И повторил:

— Мне нужно многое сказать вам.

Девушка не сопротивлялась: я казался себе мощной рекой, несущей щепку. Мы пришли на площадь, и я отыскал уединенную скамейку.

— Почему вы убежали тогда? — было моим первым вопросом.

На лице ее появилось то же выражение, что поразило меня вчера, когда она произнесла: «Я все время думаю о ней». Странный взгляд — неподвижный, проницательный, словно идущий из глубины мозга; он мне что-то напоминал, глаза были знакомы, но непонятно, где я их видел.

— Не знаю, — ответила она наконец. — Сейчас мне тоже хотелось бы убежать.

Я сдавил ее руку.

— Обещайте, что больше не уйдете. Вы нужны мне, вы очень нужны мне!

Она вновь изучающе посмотрела на меня, но ничего не ответила. Потом отвернулась, глядя на какое-то далекое дерево.

В профиль девушка никого мне не напоминала. Лицо ее было красивым, хотя и жестким. У нее были длинные каштановые волосы. На первый взгляд она выглядела не старше двадцати шести лет, но что-то выдавало возраст, нечто, присущее людям, прожившим долгую жизнь, — не седина, да и вообще не какой-либо осязаемый признак, а что-то неуловимое, несомненно отражающее ее внутренний мир, — быть может, взгляд, — впрочем, до какой степени человеческий взгляд осязаем? Или то, как она сжимала губы, пусть губы — это материя, но то, как их сжимают, или характерные морщинки у рта — уже проявление духа. Ни тогда, ни потом я так и не смог понять, почему она казалась старше своих лет. Возможно, дело тут было в ее манере говорить.

— Вы очень нужны мне, — повторил я.

Она не ответила и продолжала смотреть на дерево.

— Почему вы молчите? — не вытерпел я.

Не сводя глаз с дерева, незнакомка произнесла:

— Я никто, а вы большой художник. Зачем я могу быть вам нужна?

Я закричал в сердцах:

— Вы необходимы мне! Понимаете? Не поворачиваясь, она пробормотала:

— Зачем?

Я ответил не сразу. Выпустив ее руку, я задумался. И в самом деле, зачем? Никогда прежде не задавался я этим вопросом, а лишь подчинялся необъяснимому инстинкту. Я принялся веточкой чертить на земле геометрические фигуры.

— Не знаю, — прошептал я после долгой паузы. — Еще не знаю.

Мысль напряженно работала, и рисунки становились все более замысловатыми.

— Моя голова похожа на темный лабиринт. Иногда вспышки на мгновение освещают его коридоры. Мне никогда до конца не ясно, зачем я совершаю те или иные поступки. Нет, не то…

Я понимал, что говорю ерунду: вовсе не такой была моя жизнь. Я предельно сосредоточился: может быть, я недостаточно все обдумал? Ведь мой мозг похож скорее на счетную машину, чем на лабиринт, взять хотя бы теперешний случай: разве все эти месяцы я не был занят размышлениями и прогнозами? И то, что мы наконец встретились, во многом — результат моих логичных действий. Почувствовав, что нащупал какую-то важную мысль, и боясь упустить ее, я сделал еще одно гигантское усилие. И закричал:

— Не думайте, что я не способен объяснить! Наоборот, я только этим и занимаюсь. Но представьте себе капитана, который ежеминутно с математической точностью отмечает координаты корабля и продолжает неуклонно двигаться к цели. Хотя не знает, зачем идет к ней, понимаете?

Она растерянно повернулась ко мне, затем опять перевела взгляд на дерево.

— Чувствую, что без вас я не смогу сделать чего-то самого главного, но еще не знаю почему, — сказал я.

И вновь принялся чертить веточкой, напряженно соображая. Затем добавил:

— Знаю только — это как-то связано со сценой в окне: вы были единственным человеком, придавшим ей значение.

— Я не искусствовед, — прошептала она.

И я заорал:

— Не говорите мне об этих кретинах!

Она изумленно обернулась. Тогда, понизив голос, я спокойно объяснил, почему не доверяю критикам, изложил теорию ланцета и все прочее. Она слушала не глядя и, наконец, сказала:

— Вы жалуетесь на критиков, но они всегда вас превозносят.

Это меня взбесило.

— Тем хуже! Поймите! Подобные комплименты вызывают горькие мысли: я иду по ложному пути. Задумайтесь, например, над тем, что произошло на выставке: никто из этих тупиц не догадался, как важна сцена в окне. Лишь единственный человек обратил на нее внимание — вы. А вы не критик. Нет, заметил еще один тип, но он упрекнул меня в том, что сцена вызывает страх, даже отвращение. Вы же, наоборот…

Продолжая смотреть вперед, девушка медленно проговорила:

— А если я считаю так же?

— Так же, как кто?

— Как тот человек.

Я тревожно взглянул на нее и увидел, как она плотно сжала губы. И я твердо повторил:

— Мы с вами думаем одинаково.

— А о чем вы думаете?

— Не знаю, трудно ответить. Вернее, вы чувствуете, как я. Вы смотрели на эту сцену точно так же, как смотрел бы я, будь я на вашем месте. Не знаю, о чем вы думаете, не знаю, о чем думаю я, но уверен — мы мыслим одинаково.

— Значит, вы не размышляете над своими картинами?

— Раньше я их тщательно рассчитывал, выстраивал, как дом. Но эту сцену — нет; просто возникло ощущение — она должна быть написана именно так, не понимаю почему. До сих пор не понимаю. Ведь она не имеет ничего общего с сюжетом картины, и, кажется, один из тех болванов указал на это. Приходится идти на ощупь, и без вашей помощи мне не обойтись, потому что вы наверняка чувствуете то же, что и я.

— Я не знаю, о чем вы думаете.

Она начинала выводить меня из терпения. И я сухо ответил:

— Я же сказал, что тоже этого не знаю. Ведь объяснить можно то, в чем полностью отдаешь себе отчет. Разве не так?

— Да, так.

Я умолк, стараясь добраться до сути. Потом добавил:

— Пожалуй, все мои предыдущие картины поверхностны.

— Какие предыдущие картины?

— До окошка.

Собравшись с мыслями, я проговорил:

— Нет, это не то, не то. Они не были поверхностными.

Какими же они были в действительности? Никогда прежде я не спрашивал себя об этом и только сейчас понял, что писал сцену в окошке как сомнамбула.

— Нет, не поверхностными, — продолжал я, отвечая самому себе. — Не знаю, все это как-то соотносится с судьбой человечества в целом, понимаете? Помнится, незадолго до того, как взяться за картину, я прочел, что в одном концлагере кто-то пожаловался на голод, и его заставили съесть живую крысу. Иногда мне кажется, что все бессмысленно. На маленькой планете, которая вот уже миллионы лет вращается в пустоте, мы рождаемся в муках, растем, боремся, болеем, страдаем, заставляем страдать других, кричим, умираем, а тем временем появляются новые люди, чтобы повторить бесполезную комедию.

Удалось ли мне выразить самое главное? Я задумался над своими словами о бесполезной комедии. Действительно ли жизнь — лишь отчаянные крики в равнодушной звездной пустыне?

Она словно онемела.

— Сцена на пляже пугает меня, — добавил я после долгого молчания, — хотя причина здесь более глубокая. То есть эта картина — продолжение меня самого. Я не отождествляю себя с ней, но она выражает всю глубину моей души.

До меня донесся ее голос:

— Может быть, это вопль отчаяния? Я взглянул на нее с тоской.

— Да, — согласился я. — Скорее всего — вопль отчаяния. Теперь видите, что мы думаем одинаково?

Через минуту она спросила:

— По-вашему, отчаяние достойно похвалы? Я в замешательстве поднял на нее глаза.

— Нет, — произнес я. — А вы как считаете?

Она долго размышляла, потом повернулась и внимательно посмотрела на меня.

— Дело не в том, хвалят вас или нет, — проговорила она, будто отвечая на свой вопрос. — Важна искренность.

— А вы считаете, картина написана искренне?