Туннель - Эрнесто Сабато

Подобные сцены повторялись почти ежедневно. Иногда они заканчивались относительным примирением, и мы отправлялись гулять на площадь Франсиа, как влюбленные подростки. Но мгновения нежности приходили все реже и реже и были все более краткими, словно обманчивые проблески солнца на темнеющем предгрозовом небе. Мои сомнения и дознания подчиняли себе все, как лиана, которая опутывает деревья в парке, образуя чудовищные сплетения.

XVIII

Я все чаще и безжалостней допытывался у Марии о причинах ее молчания, странного выражения лица, о случайно оброненных словах, поездках в имение и прошлых романах. Однажды я спросил, почему она называла себя «сеньоритой Ирибарне», а не «сеньорой Альенде». Мария улыбнулась:

— Что за детское любопытство! Какое это имеет значение?

— Для меня это важно, — ответил я, пристально вглядываясь в ее глаза.

— Таков семейный обычай, — сказала она уже без улыбки.

— И все же, — возразил я, — когда я впервые позвонил и попросил «сеньориту Ирибарне», горничная заколебалась, прежде чем мне ответить.

— Тебе показалось.

— Возможно. Но почему она меня не поправила? Мария опять улыбнулась, на этот раз уже более откровенно.

— Я ведь объяснила, что это — семейный обычай, и горничная тоже о нем знает. Все называют меня Марией Ирибарне.

— Ладно, пусть будет Мария Ирибарне. Но странно, что горничная почти не удивляется, если тебя называют «сеньоритой».

— А… Так вот что тебя поразило… Да, она не привыкла к обращению «сеньорита» и потому, наверное, слегка растерялась.

Мария задумалась, будто впервые столкнулась с этим недоразумением.

— И все же она не поправила меня, — настаивал я.

— Кто? — спросила Мария, очнувшись.

Горничная. Она не поправила меня, когда я назвал тебя сеньоритой.

— Послушай, Хуан Пабло, все это не имеет никакого значения, и я не знаю, что ты, собственно, хочешь доказать.

— Я хочу доказать, что тебя, очевидно, не впервые называют сеньоритой. Если бы это было впервые, горничная должна была бы исправить ошибку.

Мария рассмеялась.

— От тебя можно с ума сойти! — весело сказала она, нежно меня гладя.

Я был серьезен.

— И еще, — продолжал я, — когда мы впервые говорили по телефону, твой голос был безразличным, почти официальным, пока ты не закрыла дверь. А потом ты опять стала говорить нежным голосом. Чем объяснить такую перемену?

— Подумай сам, Хуан Пабло, — возразила Мария уже без улыбки, — как я могла говорить нежно в присутствии горничной?

— Верно, но ты сказала: «Когда я закрываю дверь, это значит — меня не должны беспокоить». Такое не могло относиться ко мне, поскольку я раньше не звонил. И к Хантеру, коль скоро ты можешь когда угодно встречаться с ним в имении. Очевидно, есть еще и другие люди, с которыми ты разговаривала когда-то или продолжаешь говорить. Разве я не прав?

Мария грустно взглянула на меня.

— Вместо того чтобы так смотреть, ты бы лучше ответила, — сказал я раздраженно.

— Хуан Пабло, все это очень наивно. Конечно, я разговариваю с другими: с родственниками, с друзьями дома, с матерью — мало ли с кем…

— По-моему, для таких разговоров не надо прятаться.

— А кто дал тебе право утверждать, что я прячусь? — резко спросила она.

— Не выходи из себя. Как-то раз ты сама рассказала мне о некоем Ричарде, который не был ни другом дома, ни родственником, ни матерью.

Мария помрачнела.

— Несчастный Ричард, — пробормотала она.

— Почему несчастный?

— Ты прекрасно знаешь, что он покончил с собой, и я чувствую себя в какой-то мере виноватой в этом. Он писал мне ужасные письма, но я так и не смогла ему помочь. Бедный, бедный Ричард.

— Я бы хотел, чтобы ты показала мне одно из его писем.

— Зачем, если он уже умер?

— Не важно, все равно.

— Я все их сожгла.

— Ты сразу могла сказать, что сожгла их. Ты же спрашиваешь: «Зачем, если он уже умер?» И так всегда. Потом, почему ты их сожгла, если это, конечно, правда? Ты ведь призналась мне, что хранишь все любовные письма. Должно быть, письма этого Ричарда слишком компрометировали тебя, раз ты решила уничтожить их. Не так ли?

— Я их сожгла не потому, что они меня компрометировали, а потому, что они были мрачными. Они подавляли меня.

— Почему?

— Не знаю… Ричард был склонен к депрессиям. Он был очень похож на тебя.

— Ты была в него влюблена?

— Ради бога…

— Что «ради бога»?..

— Умоляю, Хуан Пабло. Вечно ты придумываешь…

— По-моему, я не говорю ничего нелепого. Он влюбляется в тебя, пишет ужасные письма, настолько ужасные, что ты предпочитаешь сжечь их, потом кончает с собой, а ты говоришь, что я придумываю. Почему?

— Потому что, как бы ты ни думал, я никогда не любила его.

— Почему?

— По правде говоря, не знаю. Возможно, потому, что он был не из тех, кто мне нравится.

— Ты сказала, он походил на меня.

— Право же, я имела в виду лишь то, что у вас есть общие черты, а вовсе не то, что вы во всем одинаковы. Этот человек не был способен творить, он ничего не создавал, только разрушал. Он был нигилист и как бы воплощал твои теневые стороны.

— Хорошо. И все же мне так и не ясно, зачем ты сожгла его письма.

— Повторяю, они подавляли меня.

— Но ты могла хранить их и не читать. Ведь уже это доказывает, что ты перечитывала их постоянно, пока не сожгла. А если ты их перечитывала, значит, у тебя были на то какие-то причины, значит, тебя что-то привлекало в Ричарде.

— Но я не говорила, что он не привлекал меня.

— Ты сказала, что он тебе не нравился.

— Боже мой, боже мой! Смерть мне тоже не нравится, и все же она часто привлекает меня. Ричард притягивал меня так, как манит смерть или пустота. Но я считаю, человек не должен безвольно поддаваться таким чувствам. Поэтому, быть может, я не любила его. Поэтому я сожгла его письма. Когда он погиб, я решила уничтожить все, что продлевало его существование.

Она помрачнела, и я больше не смог вытянуть из нее ни слова о Ричарде. Однако не этот человек больше всего мучил меня, потому что о нем, в конце концов, удалось узнать достаточно. Не он, а те незнакомцы, те молчаливые тени, о которых она никогда не рассказывала, но которые, я чувствовал, бесшумно и таинственно обитали в ее жизни. Все худшее, в чем я подозревал Марию, было связано именно с этими загадочными тенями. Как терзало меня и терзает до сих пор слово, сорвавшееся с ее губ в момент физического наслаждения.

Но среди всех этих тягостных разговоров был один, который пролил зловещий свет на Марию и ее любовь.

XIX

Раз уж Мария стала женой Альенде, наверное, было время, когда она испытывала чувства к этому человеку. Признаюсь, «проблема Альенде», как я называл ее, больше всего не давала мне покоя. Загадок здесь было много, но особенно мне хотелось разрешить две: любила ли она его когда-нибудь? И любит ли до сих пор? На эти вопросы нельзя было ответить по отдельности, и они влекли за собой другие: если она не любит Альенде, то кто ее избранник? Я? Хантер? Или один из таинственных собеседников? А может, у нее одновременно несколько любовников, как иногда бывает у мужчин? Или она не любит никого, с успехом внушая каждому из нас, неопытным и наивным простакам, что именно он — единственный, а все остальные — всего-навсего тени и отношения с ними несерьезные и поверхностные?

Однажды я решил прояснить для себя «проблему Альенде». Я начал с того, что спросил Марию, почему она вышла за него замуж.

— Я любила его, — ответила она.

— Значит, сейчас ты его не любишь?

— Я не сказала, что разлюбила, — возразила она.

— Ты сказала: «Я любила его», а не «люблю».

— Ты вечно цепляешься к словам и страшно все передергиваешь, — рассердилась Мария. — Когда я сказала, что вышла замуж, потому что любила, это не значило, что я его больше не люблю.

— То есть ты любишь Альенде, — быстро сказал я, словно желая уличить ее в ложных показаниях, данных на предыдущих допросах.

Она умолкла и помрачнела.

— Почему ты не отвечаешь? — спросил я.

— Я считаю, что отвечать бессмысленно, ведь подобные разговоры происходили уже много раз.

— Но сегодняшний разговор совсем особый. Я спросил тебя, продолжаешь ли ты любить Альенде, и ты сказала «да». Между прочим, припоминаю, что как-то в порту ты утверждала, будто я — первый человек, которого ты любишь.

Мария опять замолчала. Меня всегда раздражала в ней эта непоследовательность и то, что стоило огромных трудов добиться от нее хоть одного конкретного слова.

— Так что ты на это скажешь? — настаивал я.

— Любить можно по-разному, — устало ответила она. — Ты ведь понимаешь, что сейчас я не могу любить Альенде той же любовью, как вначале, когда мы поженились.