Политика воина. Почему истинный лидер должен обладать харизмой варвара - Каплан Роберт Дэвид

Пока я упомянул только движущие силы: тенденции, которые уже видны (рост населения, урбанизация, капитализм, технологии, неравномерность доходов и т. д.). Но есть и случайные явления, события, которые застают нас врасплох, как СПИД в 1980-х гг. [13]. Такими случайными явлениями, с одной стороны, могут быть природные катастрофы, например наводнения и землетрясения, дестабилизирующие хрупкие политические системы, а с другой – клонирование человеческих существ, генетически спроектированных для военных целей, такими быстро растущими державами, как Китай.

Есть еще глобальное потепление, которое может оказаться и движущей силой, и случайным явлением, – в результате могут возникнуть природные катастрофы и экстремистские политические реакции на них.

Само слово «современный» предполагает желание отделить нашу жизнь от прошлого [14]. «Современные» идеи, политика, архитектура, музыка и т. д. предполагают не расширение прошлого и не реакцию на него, а отрицание. Термин «современный» – это торжество Прогресса. Однако чем более «современными» становимся мы и наши технологии, чем больше наша жизнь становится механизированной и абстрактной, тем больше вероятность того, что взбунтуются наши инстинкты, того, что мы сами станем более коварными и извращенными, пусть и в утонченном виде.

Электронные коммуникации, позволяя нам избегать непосредственного контакта лицом к лицу, облегчают совершение жестокостей по мере того, как мы входим в абстрактное царство чистой стратегии и обмана, не подвергаясь особым психологическим рискам. Освенцим стал возможен и потому, что новые промышленные технологии дистанцировали немецких палачей от их действий. Один из руководителей крупной интернет-компании рассказывал мне, что самая жестокая корпоративная борьба за власть, при которой сокращаются целые департаменты, в то время как каждое подразделение остается в неведении относительно того, что творится с другими, происходит в фирмах, где электронные коммуникации полностью заменили непосредственное общение.

Меритократия также подогревает агрессию, создавая новые возможности для миллионов, жаждущих удовлетворить свои амбиции и вступающих в жестокую конкуренцию друг с другом. Мы можем наблюдать это и на обычных рабочих местах, и на самых вершинах бизнеса, политики и медиа. Следовательно, ожидать, что отношения между государствами и политическими группами в будущем станут более гармоничными или мудрыми благодаря развитию технологий, было бы нереалистично.

В тех культурах, которые не в состоянии конкурировать в области технологий, многие молодые мужчины могут, подобно воинам, насиловать и грабить почти в ритуальной манере, украшая себя племенной символикой вместо униформы, как сербские и албанские вооруженные формирования, индонезийские боевики, мусульманские участники «священной войны» в Кашмире, чеченские бандиты и русские солдаты. Разумеется, такие регионы, как Россия и Сербия, способны быстро восстановиться в политическом и экономическом смысле, и их молодежь может стать хорошими работниками. Депрессивные территории никогда не станут большей частью территории стран, но останутся периодически видоизменяющейся меньшей частью, достаточной для создания региональной нестабильности и перманентных кризисов, с которыми придется иметь дело руководителям государства.

Медийное клише «глобальная деревня» поднимает престиж любых медиа, которые им пользуются; примером тому CNN. Но государственные деятели должны бороться с суровой правдой, а не с клише. Конфликтность и общность неизбежны для человеческого существования. В то время как постиндустриальный Запад пытается отрицать перманентность конфликтов, Африка, Азия, Индийский субконтинент и Кавказ наряду с прочими демонстрируют их живучесть, по мере того как группы, объединенные этнической или религиозной принадлежностью, пытаются подавить соперников и установить собственную власть путем свержения существующих элит [15].

Лишь очень поверхностное знакомство с историей позволяет полагать, что для большинства международных проблем можно найти решения. Очень часто таких решений не существует. Есть лишь путаница и неудовлетворительные варианты.

Вот почему генерал Джордж Маршалл, архитектор победы США во Второй мировой войне и послевоенного восстановления Европы, еще в 1927 г., когда стал начальником пехотного училища в Форт-Беннинге, штат Джорджия, отменил инструкцию, в которой был сделан акцент на «решения», и заменил ее «реалистическими упражнениями», необходимыми, чтобы научить офицеров проявлять «инициативу» и «рассудительность» [16].

Инструкция для будущих президентов и государственных секретарей должна отражать мудрость Маршалла, проявленную в Форт-Беннинге. Маршалл сомневался, «способен ли человек рассуждать мудро и с глубокой убежденностью… об основных международных вопросах современности, не имея при этом в виду как минимум Пелопоннесскую войну и падение Афин» [17].

Маршалл знал античную историю. Таким же образом любые новые правила для лидеров должны будут ее учитывать. Античная история, как я покажу далее, самый надежный источник информации о том, с чем нам с большой долей вероятности придется столкнуться в первые десятилетия XXI в.

Это эссе не о том, что думать, оно о том, как думать. Я пишу не о конкретной политике, а о политике как результате размышлений, а не эмоций. Опытные политики типа Маршалла руководствовались не симпатией, а необходимостью и собственными интересами. План Маршалла – не подарок Европе, а попытка сдержать советскую экспансию. Когда необходимость и собственные интересы хорошо просчитаны, история называет такое мышление «героическим».

По мнению Маршалла, аристократического и надменного офицера, которого мало кто осмеливался называть по имени, героизм – это результат правильных суждений, полученных на основе неадекватной информации: в реальном бою информация о противнике всегда неполная, и к тому моменту, когда все проясняется, предпринимать что-либо обычно бывает слишком поздно.

Кризисы в мировой политике подобны битвам. Внутренняя политика формируется на основании изучения статистики продолжительных переговоров между исполнительной и законодательной властью, а внешняя политика часто полагается на чисто интуитивную способность понять быстро развивающиеся, нередко насильственные события за рубежом, осложненные культурными различиями. В мире, где демократия и технологии развиваются быстрее, чем институты, необходимые для обеспечения их устойчивого развития – даже если государства сами разрушаются и преображаются до неузнаваемости под воздействием урбанизации и информационной эпохи, – внешняя политика будет скорее искусством, нежели наукой постоянного кризисного менеджмента.

По мере того как крутыми волнами станут накатываться будущие кризисы, американским лидерам придется усвоить, что в мире нет таких понятий, как «модерн» или «постмодерн»; наш мир – лишь продолжение «древности», и этот мир, несмотря на все его технологии, очень хорошо могли бы понять выдающиеся китайские, греческие и римские философы и сумели бы в нем ориентироваться. Это было бы по плечу и такому политику, как генерал Маршалл, следовавшему древней традиции скептицизма и конструктивного реализма.

Но скептицизм и реализм – категории слишком широкие, чтобы на них строить полезное руководство для государственных деятелей.

В конце концов, и Уинстон Черчилль, и Невилл Чемберлен были реалистами, рассчитывающими возможности и результаты на основании опыта прошлого и собственных интересов. Заинтересованность Черчилля в восстановлении баланса сил в Европе, что пошло бы на пользу Англии, не требует доказательств. Однако сторонники политики уступок тоже были прагматиками. С исторической точки зрения перевооружение Германии было нормальным явлением, и в середине 1930-х гг. Гитлера могли рассматривать как очередного презренного диктатора, с которым Западу пришлось иметь дело, а не как самовлюбленного маньяка из Mein Kampf, тем более что двумя десятилетиями ранее восемь с половиной миллионов человек погибли в войне, возникшей из-за просчетов и путаницы и никому не принесшей ощутимой пользы. Напротив, она обернулась катастрофой. С другой стороны, Сталин уже проявил себя как организатор массовых убийств, в то время как Гитлер (по крайней мере до начала Второй мировой войны) – нет. Сторонникам уступок разрешение на перевооружение Германии для сдерживания Советского Союза казалось совершенно разумным.