Призрачная деревня - Юлия Михалева

Яшка смутился, потупился. Лиза опять рассмеялась – широко, открыто, искренне. И разговор в свои руки взяла. Он сразу потёк рекой.

Расспрашивала о жизни, семье, деревне. Но не в лоб – от таких вопросов сразу хочется на все замки запереться – а как-то вскользь, отчего самого тянуло обо всём рассказать. Даже хоть о постыдном: о том, как в техникум дважды не поступил.

Лиза не осудила:

– Раз не поступил, значит, в селе пока останешься работать. И то хорошо – семья поблизости.

– Так-то да, но ненадолго всё это. Осенью в армию ухожу, – погрустнел Яшка.

И вдруг заговорил, себе на удивление, о том, о чём и думать-то позорно: что отчаянно не хочет туда идти, не хочет быть солдатом. Да он и оружия-то отродясь в руках не держал – его и на охоту не заманишь.

Только о Любке Яшка отчего-то умолчал.

Лиза кивала участливо.

– Выпьешь чаю? – только и сказала.

Чайник поставила, пироги достала. Дивные пироги с повидлом – то ли слива, а то ли и не слива вовсе. Сладость неописуемая – так и таяли во рту. Яшка ел, хвалил и никак не мог оторваться. И неловко не знать в гостях меры, да только хозяйка всё новые подкладывала:

– Не стесняйся, ешь на здоровье. Я много напекла – что мне одной с ними делать?

Он совсем размяк, растёкся, как то повидло. Сколько бы не имел вопросов – а так ни одного и не задал.

А Лиза инструмент какой-то музыкальный достала – и не скрипка, и не балалайка – играть принялась да петь. Странные песни – на слух как старинные, да только отродясь Яшка таких не слышал. И слова вроде русские – а повторить бы не смог.

Очнулся он, как в окно взглянул: ночь!

– Ох, и засиделся я, – представил сразу и гнев матери, и дорогу через ночной лес – неизвестно ещё, что хуже.

Надеялся Яшка где-то в душе, что хозяйка остаться предложит, но нет:

– И верно, домой пора.

– А у меня и фонаря нет, – как-то жалобно сказал он.

– Так я тебе дам, – обещала Лиза. – Тут недалеко идти до села, не бойся – не заплутаешь.

«Легко тебе говорить!»

– А чтобы и в следующий раз дорогу сюда нашёл, я тебе еще кое-что дам. В руках покрепче держи – и увидишь, куда идти. Только никому не показывай и один приходи.

Яшка сам не понял, как в его ладонь легла кость – желтоватая, сухая, начищенная. Не разобрать, какого животного. Он сжал её в ладони и укололся сильно, но сразу и не заметил. Уже утром увидел, когда разжал руку – а та в крови вся.

Он спал в сарае за домом, а как там оказался – не помнил.

Яшка чувствовал себя, как будто крепко перебрал – так и сказал матери. А может, так и было? Больно уж странным теперь казался вечер в лесной деревне. А особенно – эта кость («С кем подрался-то, шалопай? Все из-за Любки петушитесь, как пить дать» – беззлобно обругала мать, увидев порезы). В самой-то кости, конечно, ничего такого не было: Яшка вполне мог где-то подобрать её с пьяных глаз. И уж скорее поверил бы в то, что в самом деле упился до потери сознания, чем в то, что сказала про неё Лиза.

А что, если и она просто привиделась в похмельном бреду?

К полудню Яшка расходился – ломота и сухость во рту отступили, хотя слабость по-прежнему разбирала. Злой сам на себя – и угораздило же вообще связаться с этой проклятой деревней! – он снова поплёлся в лес. Брат, работавший на комбайне в колхозном поле, ждал его там в помощники, так что Яшка задерживаться не думал. Лишь убедиться: есть ли деревня и девушка – и поставить на этом точку. Всё, хватит! Так и до больницы, в которой лечат психованных – жёлтый дом, так её называли – недалеко. Хоть он в армию и не рвался (и краска залила щёки, как вспомнил, что признался в этом вслух), а совсем не хотел комиссоваться по той причине, что псих.

Однако в лесу, от мысли о встрече с Лизой, стало уже не досадно, а радостно.

Яшка спрятал кость поглубже в карман. Хотя он никому её не показывал, но не хотел и касаться: ну, никак ведь не могло быть такого, чтобы дорога вдруг как-то связалась с нелепой костью!

Деревню в лесу он не нашёл.

– Да вы издеваетесь, – сказал вслух, обращаясь неизвестно к кому.

Достал кость, сжал в руке – целой, не забинтованной. Гладкая она, аж блестит – разве могла поцарапать?

Сжал – стал смотреть на деревья. Те, разумеется, и не думали расступаться – остались на своих местах, как стояли. Яшка громко и довольно нервно расхохотался. Он что, и в самом деле поверил в сказку?

Повернувшись, он пошёл обратно, в сторону Красной горки. Стараясь ни о чём не думать, понуро глядел под ноги – а под ними тропинка, тем временем, шагнула к деревьям и обернулась хоженой дорогой.

Яшка сглотнул. Чертовщина ведь какая-то! Или что, просто не туда в первый раз забрёл? Да быть того не может: за последние дни он этот лес проклятый вдоль и поперёк изшастал, уже каждое дерево, каждый камень чуть не по имени знал!

У дома с подсолнухами Лиза развешивала бельё. Кружевное да шёлковое – тоже из бабкиных закромов. Издалека увидела Яшку, глазастая: рукой махнула.

Подойдя, он буркнул под нос приветствие, и принялся помогать, хотя не только касаться её белья, но и смотреть на него было как-то неловко.

– Хмурый ты сегодня, Яша. Случилось что?

Яшка помедлил с ответом, потом в карман полез, вынул кость, которую успел спрятать:

– Вот, ты дала…

Она внимательно посмотрела на неё, тронула пальцем. Сейчас рассмеётся или сердиться начнёт. Скажет – что ещё за глупые шутки.

– Смотри, держи в надёжном месте, и без нужды не доставай.

Значит, всё правда: и кость эта, и слова вчерашние.

Она посмотрела Яшке в глаза, словно ожидая вопроса – но мысли, с утра и так совсем неясные, снова окончательно сбились.

– Ммм… А что это хоть за кость-то? От какого животного?

И вот теперь она и рассмеялась:

– Если правду скажу – ты мне не поверишь, а неправду и без меня выдумать сможешь.

Бельё заканчивалось, а Яшка все оглядывался, невольно надеясь услышать в тишине звуки хоть лесной жизни, если не сельской. Ни корова, ни коза не подали голоса, и даже птица нигде не чирикнула. Единственными живыми существами, виденными здесь, оставались сама Лиза, её сова и её же собака, что сейчас выкусывала блох у порога.

– А правда, что спалили вашу деревню? – решился он.

– Ещё какая, – кивнула Лиза, пришпилив прищепкой последнюю простыню. – Славный день. Пройдёмся?

Прошлись в молчании. Тишину только