Резюме сортировщика песчинок - Любовь Александровна Афоничева

один из моих профильных предметов. А вот групповое дуракаваляние – нет. Но я все равно вас внимательно слушаю. Считаю, сколько раз прозвучит слово «теоретически». Пока двадцать три, но я немного отвлекся в начале, так что мог пропустить разок-другой.

Лионэ чуть наклоняет голову.

– Почему именно это слово?

Я пожимаю плечами:

– Оно лишает веса все остальные. Теоретически возможно слишком многое. Что ни возьми – все теоретически возможно. Спросите меня, например: «Можно ли создать мехимеру, которая будет погружать человека в состояние… как там эски говорят? Близкое к коме. Теоретически?»

– И вы ответите?..

– А вы не догадываетесь? Что теоретически – возможно. Но преступно и неэтично, разумеется.

Я вижу, как напрягаются мышцы вокруг ее рта.

– Возможно – в принципе? Или возможно – для вас? Теоретически.

– Вы что, заподозрили меня… в гениальности? Приятно. Но нет, у меня пока не было шанса проверить, насколько я новатор в мехимерике. Так что возможно – в принципе. И теоретически. А еще, кстати, теоретически возможно, что в одно прекрасное утро на подоконнике вашего кабинета найдется забытое Стрелком «жало». Заряженное, для вашего удобства, тем самым нейротоксином. Или чем-то другим. Туда вполне можно запихнуть тех же мехимер, если придумать, как уменьшить их до размера микроорганизмов. Теоретически.

– Ясно. Жаль, что мне пришло в голову нарушить ваше молчание. Боюсь, время, потраченное на этот диалог, было потрачено… не слишком продуктивно.

Я широко улыбаюсь джазовой пиджачке, демонстрируя, как мало меня волнует ее раздражение.

После этого беседа еще какое-то время скачет по кочкам зрения, периодически скатываясь в ямы прискорбного невежества. Я слушаю не очень внимательно, потому что диалог с Лионэ заставляет меня вспомнить о Большом Луу – мехимере, которую я пишу. И которую должен вырастить к концу пятого курса, чтобы получить разрешение на работу. У меня вспыхивает сразу несколько любопытных идей насчет ее внешнего вида, с которыми хочется поиграть немедленно.

Но приходится ждать, пока день кривоватым вихляющим колесом докатится до вечера.

Через историю искусств, которую в нужных местах обнажает для нас Павла И́мберис. Эта пожилая тетка, состоящая, по-моему, наполовину из ртути и ржавой проволоки, а наполовину из поэзии мертвых цивилизаций, – единственный ментор Песочницы, которого я по-настоящему уважаю. Правда, безо всякой взаимности.

Через марш-бросок сквозь октябрь в мастерскую Домны Кар_Вай и обратно.

Через обед, съеденный в приятном одиночестве.

Через час внутренней тишины, положенный каждому студенту.

Через неординарную математику.

И, наконец, через музыкальный час, на котором нас мучают каким-то ископаемым хоралом.

Когда же я добираюсь до мастерской и устраиваюсь за рабочим кубом, выясняется, что за день утренние идеи успели выцвести и подрастерять свое обаяние. Но уходить из-за этого я, конечно, не собираюсь. Повозиться с Большим Луу, даже без конкретных задач, – все равно удовольствие. Персональный кубик проигрывает что-то из рабочего плейлиста, но я почти не слышу музыку. Слишком увлечен.

В шею болезненно тюкает. Я машинально дотрагиваюсь до нее. Нащупываю что-то маленькое, гладкое и прохладное. Уже проваливаясь в хищный черно-бурый туман, я все-таки успеваю повернуться к двери. Ничего толком не вижу. Одни плавающие цветные пятна да смазанный силуэт среди них. Кажется, невысокий.

Жаль, никому уже не рассказать…

В этой части истории я веду себя очень смирно. Но это мне не помогает

Вытаиваю. Из черно-бурого. Медленно.

Неподъемные веки.

Хрупкие мысли.

Все, что длиннее нескольких слов – разва…

Нет запахов. Звуки? Непонятно.

Но жестко. Неравномерно. Прохладно… кажется.

Ладони оттаяли. Под ними трава. Кажется.

В сущности, все – кажется.

Потому что во мне…

Ломаются и тают. Мысли. Думаю снова.

Был выстрел. Потом туман. Но я понял, успел…

Ломаются. Опять.

Еще раз думаю.

Я – мехимера. Нет, не то.

Я – мехимерник.

Да. Но тоже не то.

Я мехимерник. Во мне мехимеры.

Маленькие. Очень…

Как это называется?..

Нано… кажется. Да.

Стрелок – гений.

А я… Еще в мастерской.

Или уже в эс-комплексе.

Но еще я здесь.

Где – здесь?

Здесь есть трава. Нет запахов.

И мехимер… нет. Но это – кажется.

Ведь они есть – в моей крови. В моей голове.

Поэтому я – здесь.

Могу поднять веки. Наконец-то. Впрочем…

Много серого наверху. Двигается.

Я люблю серый… кажется.

Серый наверху двигается быстро. Как будто его двигает…

Все еще ломаются.

Ломкие мысли. Раздражают.

Стрелок – мехимерник. А пиджаки не знают.

Ха. Или не ха.

Наоборот. Жаль.

А я ведь сказал им.

Почти сказал. Смешно?

Нет. Не смешно.

Неуютно и некрасиво.

Сверху серое. Небо? Да… кажется.

И быстрые облака. Сильный ветер.

Все это – кажется. Но я чувствую, что жестко. Что прохладно.

Что по руке кто-то ползет.

Могу повернуть голову и посмотреть. Муравей. Могу стряхнуть.

Могу приподняться на локтях и оглядеться.

Могу думать. Наконец-то.

Зрелище унылое. Дурная бесконечность, заросшая короткой бурой травой. На горизонте пятнышко. И вроде бы оно двигается.

А вот я – нет.

Потому что приподняться-то я могу, а встать не получается.

Надеюсь, что только пока. Потому что пятнышко на горизонте все-таки двигается. И может оказаться чем угодно.

Прекрасной девой, например. Но я не наскребу в себе достаточно оптимизма, чтобы предположить это всерьез.

Ведь тот бедолага кондитер очнулся чокнутым. Я слышал кусочек разговора в коридоре. Про то, что он постоянно орет и ссытся. Хотя какое там ссытся – катетер же… Напридумывают страшилок и сами себя пугают.

Но на прекрасную деву рассчитывать все же не стоит.

И было бы неплохо встать на ноги. Хотя бы.

Однако тот, кто впустил в мою голову этот пейзаж, мало интересовался моими желаниями. Поэтому я все еще лежу, приподнявшись на локтях, когда пятнышко превращается в фигурку. В фигуру. В знакомую фигуру.

В меня.

Вроде бы все родное: худощавое и вполне удобное для жизни тело, крупноватый нос, скулы, достаточно острые, чтобы резать ими девичьи сердца.

Но почему я раньше никогда не замечал, что у меня глаза настолько светлые, а взгляд такой… рептильный?

Я-второй присаживается рядом со мной на корточки и улыбается.

Меня как будто окунают в ванну, полную ледяных муравьев.

Никогда, ни разу в жизни мне не было так страшно. Я дергаюсь, пытаюсь отползти на локтях. Хотя бы на несколько сантиметров. Но не могу.

Я-второй, кажется, знает об этом. Во всяком случае, он никуда не торопится. Совершенно.

Деловито поправляет медно-рыжий хвост. Шарит по карманам.

– Эй…

Страх съел все мои ораторские способности. Всю уверенность, наглость и кураж. Я-второй молча смотрит. Я пробую еще раз.

– Эй, что… ты делаешь?