Весна священная - Алехо Карпентьер

увенчивается торжественным и грозным обрядом принесения в жертву Девы-Избранницы ради того, чтобы наступила весна. Избранница жертвует собой добровольно, и танец ее «выразительно передает состояние экстаза и нервного подъема человека, на долю которого выпадает опасный, связанный с риском для жизни подвиг» А завершающая действие «Великая священная пляска» «звучит как преодоление «панического чувства» в идее жертвы, в экзальтации, в энтузиастическом порыве»1 2. Этот финал, находя его слишком «жутким», Вера и решает кардинально изменить. Никакой жертвы в ее постановке не будет, балет должен завершиться радостным апофеозом, «рериховское заклание превратится у меня в блистательный па-де-де, Танец Смерти станет Танцем Жизни». 1 Б. Асафьев. Книга о Стравинском. Л., «Музыка», 1977, с. 62. 2 Там же, с. 70. 17

Балерина, естественно, не обязана знать, что в написании либретто Николай Рерих выступал лишь соавтором Игоря Стравинского и что именно картина жертвенного танца, возникшая в воображении композитора, была тем зерном, из которого вырос весь замысел «Весны священной» (поначалу балет так и должен был называться—«Великая жертва», а потом это название осталось за второй его частью). Но, в сущности, Вера вступает здесь в спор не с либретто, а с музыкой «Весны священной» — с той центральной ее идеей, которую глубокий знаток творчества Стравинского, известный композитор и музыковед Б. Асафьев формулирует так: «Мы можем отринуть все архаические предпосылки «Весны священной», но идея личной жертвы, постепенно развиваемая и вытекающая из чувствований первой части... идея необособленности личной жизни от жизни массы остается жить. Ее-то и передает динамически музыка, независмо от обстановки и костюмов, верований и обрядов» Слова Б. Асафьева помогают понять: вот еще почему Карпентьер так высоко оценивал «Весну священную». Ведь и в собственном его творчестве идея необособленности личной жизни от жизни массы и неразрывно связанная с нею идея личной жертвы стали ведущими и получили всестороннее воплощение. Возлагая на плечи своих героев бремя ответственности за судьбу целого народа и даже всего человечества, писатель открывал черты истинного величия в тех, кто—как Макандаль и Ти-Ноэль в «Царстве земном», София, а под конец и Эстебан в «Веке просвещения», Студент в «Превратностях метода» — оказывался способным на самопожертвование во имя общих интересов, и он же беспощадно развенчивал тех, кто пытался уклониться от ответственности перед народом, перед историей. Но именно эти идеи и не приемлет Вера всем своим существом. Ее спор с духом музыки выходит далеко за пределы чисто эстетических разногласий. За невинным на первый взгляд намерением переиначить трагический и жизнеутверждающий финал «Весны священной», освободив его от трагизма и оставив одно «жизнеутверждение», стоит, в сущности, то же кредо, что высказано этой женщиной в начале романа: «...испытываю болезненный страх перед страданием, всячески стараюсь избежать его. Революция — уж я-то знаю!—начинается с героических речей, победных гимнов, а за ними неизбежно следуют тяжкие 1 Б. Асафьев. Книга о Стравинском. Л., «Музыка», 1977, с. 62. 18

испытания, боль и скорбь. Мне говорят: надо перетерпеть, зато завтра... Завтра... Завтра... Но я-то живу сегодня!» И там же, в первой части романа, устами Жан-Клода была высказана противоположная точка зрения, полностью совпадающая с авторской. Услышав слова любимого: «Завтра наступит так или иначе», Вера спрашивает с отчаянием: «Тогда ради чего бороться? Ради чего жертвовать... собой и другими?» — «Чтобы приблизить рассвет»,— сурово отвечает Жан-Клод. ' Читатель, однако, может усомниться: не слишком ли прямолинейно отождествляем мы общественную позицию с эстетической? Речь все же идет о художественном решении, имеющем свои резоны... Из чего, собственно, следует, будто автор относится к нему неодобрительно? — ведь ни Энрике, ни кто-либо другой из действующих лиц романа не возражают против него ни единым словом! Да, решение Веры никто не оспаривает. Но автор все же находит средство выразить свое к нему отношение. Автор исподволь компрометирует его тем, что новая трактовка финала встречает горячую поддержку у Хосе Антонио, продажного журналиста, откровенного циника и приспособленца— «рекламщика», как презрительно называет его Гаспар. Дальнейшая судьба этого персонажа окончательно проясняет, чего стоят его суждения. Жизненная позиция, которую героиня романа упрямо пытается отстоять, жизнью и опровергается. И прежде всего опровергают ее ученики Веры, креолы, мулаты и негры, сыновья и дочери Кубы, самозабвенно работающие под руководством русской балерины над постановкой «Весны священной». Им, конечно, и в голову не придет оспаривать трактовку финала. Но, не отдавая себе в том отчета, они оспаривают ее собственными жизнями, неотделимыми от жизни народа. Участвуя в революционной борьбе, они идут и на смерть. И есть своя, пусть жестокая, справедливость в том, что именно кровавая полицейская расправа с учениками балетной студии, уличенными в подпольной деятельности, кладет конец последней надежде Веры показать «Весну священную». Студия разгромлена, самой Вере грозит опасность, и она укрывается в глухом городишке, где ей предстоит многое понять и передумать до того, когда победившая революция покончит с ее добровольным заточением. Конец романа приносит его героям исполнение всех желаний. Энрике нашел себя в революционной действительности, возвратившей ему былое мужество: он храбро сражался в боях* на Плайя-Хирон и пролил кровь за родину. И Вера, ставшая уже во 19

многом иным человеком, вновь возвращается к любимой работе, к заветному замыслу — поставить «Весну священную». Но какой она будет, эта постановка? Сумеет ли Вера переосмыслить весь свой жизненный и творческий опыт, извлечь уроки из своих открытий и заблуждений? Не введут ли ее, чего доброго, в соблазн какие-нибудь другие Хосе Антонио, которые, пожалуй, и сами посоветуют, а то и прикажут ей увенчать балет Стравинского «блистательным па-де-де»? Словом, получит ли, наконец, «Весна священная» достойное воплощение? Ответит на эти вопросы будущее. Героев своих Карпентьер оставляет в начале нового пути, на котором они обретают единство с народом, родиной, революцией. Того пути, который сам писатель прошел до конца. Л. Осповат

— Скажите, пожалуйста, куда мне отсюда идти? — А куда ты хочешь попасть? — ответил Кот. — Мне все равно....— сказала Алиса. — Тогда все равно, куда и идти,— заметил Кот. — ...только бы попасть куда-нибудь,— пояснила Алиса. — Куда-нибудь ты обязательно попадешь,— сказал Кот.— Нужно только достаточно долго идти 1 Льюис Кэрролл. Приключения Алисы в Стране Чудес. Перевод Н. Демуровой.

1 Доски пола. Ровная поверхность. До сей поры вся моя жизнь — доски пола, ровная поверхность, я смотрю в пол — раз... два... три...— я не отрываю взгляда от пола — раз?и-и-и два. и-и-и три... я меряю глазами пространство пола, отделяющее меня от рампы, огни рампы — вот мой маяк, моя цель, за ними