Возвращение из Мексики - Владимир Шпаков

Впрочем, это дела минувших дней, а в одну воду Лера дважды входить не станет. Она могла уехать к тетке в Питер, поселиться у московской подруги, наконец, снять комнату. Я не желаю думать о появлении любовника (вариант: жениха), но подсознанию не прикажешь, и потому во время второго обхода вдруг кажется, что в ее окне ненадолго вспыхивает свет.

Что за чертовщина! Поднимаюсь с собакой на третий этаж, опять стучу в дверь, но в ответ тишина. И в душу, как говорится, закрадываются смутные подозрения. Я не имел права на подозрения, тем более на обиду, поскольку целых полгода не давал о себе знать. Наверное, сказался мужской эгоизм, нахальная уверенность в том, что нас должны ждать, как подводников из «автономки». А почему должны? В общем, до этого я честно держался, пригубливал лишь символически, но тут набулькал себе полный стакан и залпом опрокинул.

За время болезни я привык выпивать особым способом: вроде как сам с собой и в то же время – на двоих. Моим собутыльником был тот самый Меньер, которому я мысленно наливал, мы чокались (опять же мысленно), и водка благодатной струей обжигала внутренности. Головокружение не то, чтобы исчезало – оно как раз таки оставалось! – но не было унизительным, поскольку соответствовало выпитому. Как я выяснил опытным путем, нейтрализация Меньера обходилась грамм в двести – двести пятьдесят, здесь же я серьезно превысил дозу.

Потом были странные вспышки перед глазами, я что-то кричал о прорыве из «тоналя» на другую сторону бытия, а Каткевич хохотал – громко, как работающий рядом трактор. Неожиданно он превратился в Машку, которая вначале меня облизывала, а затем оказалась в телевизоре КВН и хорошо поставленным дикторским голосом пролаяла: «Обстрел дома правительства закончен! Жертв нет – за исключением одного приезжего, который пожаловал в столицу с целью лечения…» Не дожидаясь, когда наглая бультерьерша гавкнет мое имя, я пнул КВН ногой, последовала вспышка, а дальше – нахлынул блаженный мрак…

На следующий день министерство отдыхает – я в расслабоне. Когда к вечеру я спускаюсь на третий этаж, оказывается, что Леру только что видели. И на пятом этаже ее видели – не вижу только я, бегающий по комнатам, как угорелый и выспрашивающий о своей (своей ли?) пассии литературных студентов, которые а) штудируют учебники, б) готовят ужин, в) занимаются любовью, г) пьют водку, д) пьют водку, е) пьют водку… В одном месте мелькнуло знакомое лицо литератора из нашего «страшного города»; он усадил меня, налил водки, но я, маханув на ходу, ринулся дальше. Кажется, что Лера нарочно скрывается, и я, выскочив очередной раз к лифту, прислоняюсь к перилам, за которыми – металлическая сетка. Это специальная страховка от тех, кто бросается вниз головой, написав неудачную строфу или сдав на двойку старославянский: прыгай, если душа желает, только больше одного этажа не пролетишь.

Но я туда не брошусь, потому что помню: Беспокойство неизбежно делает человека доступным, он непроизвольно раскрывается. Тревога заставляет его в отчаянии цепляться за что попало, а зацепившись, он уже обязан истощить либо себя, либо то, за что зацепился…

– Ты меня искал? Ну, привет…

А я уже готов: перила то ли поворачиваются, то ли делаются ниже, и я с силой за них цепляюсь.

– Эй, что с тобой? Ты… пьяный, что ли?!

Нет, Лера, объяснения потом, не будем выяснять отношения на этом «юру». Подставь плечо, родная, и мы пойдем: по стеночке, по стеночке, а вот и триста семнадцатая…

Второй кровати нет, наверное, соседка нашла себе жилплощадь. Зато книг прибавилось, и все они какие-то яркие, бьют в глаза сочными цветами – или это опять маг и волшебник Проспер Меньер ради утешения расцвечивает серую картинку жизни? Меня усаживают на кровать, подтыкают подушку.

– Ну, так что случилось? – спрашивают вроде участливо, но в голосе пробивается раздражение.

– Выпил лишнего… – бормочу, не настроенный жаловаться, – С Каткевичем встретились, а этот барбос – сама знаешь…

Спустя полчаса раздражение не исчезает, даже наоборот. А что прикажете делать, если она фактически развелась со своим Ван Гогом?! После очередной дикой ссоры подала на развод, только тот и не подумал явиться в суд – этот «гений», видите ли, выше какого-то там судебного разбирательства! Жила у одной подруги, потом у другой, где однажды появился молодой человек – издатель из соседней области. К ним в город он приезжал по делам, реализовывал продукцию своего издательства и потому снимал квартиру. Та, правда, была нужна ему лишь два-три дня в месяц, и он с готовностью уступил ее Лере.

– Ах, вот как? И ты, конечно, пала в его объятья во время очередного приезда, не так ли?!

Реплика звучит шутливо, но спина Леры, курящей у форточки, вдруг застывает, и я вижу торчащие под свитером острые лопатки.

– Может, и пала, но это, извини, не твое дело! Ты же появляешься…

– Сам знаю – редко. И что дальше?

А дальше о съемной квартире узнает ее супруг, звонит и закатывает истерику, мол, и тебе, и ему – не жить! Преданных поклонников у местного Пикассо хватает, так что у издателя вскоре начинаются неприятности. Клеветнические статьи в местной газете, письма в прокуратуру, проверки, потом отказ в аренде склада. Издатель понимает, что вляпался в историю, просит ее съехать с квартиры, но Леру все равно продолжают преследовать, и она бежит в столицу.

Затяжка, после чего новый поток надрыва, обиды, причем я, чувствую, тоже один из обвиняемых. Мы все скоты, она в этом убедилась, и вообще тут кругом – скоты! Щелчок пальцами, и в форточку улетает красный огонек. Пауза, затем я выдавливаю:

– Слушай, хочу спросить… А где те серьги, ну, из этнографической коллекции?

Лера механически ощупывает мочку – в уши вдеты небольшие, но, видно, дорогие сережки с камнями.

– Лежат где-то… Ладно, ужинать будешь?

Она удаляется в кухню, я же укладываюсь на кровать, моля небесные силы: избавьте меня от головокружений хотя бы на сегодня! Протягиваю руку к полке и, не глядя, срываю что-то красное, будто книжку перед выходом в свет опустили в бачок с кровью. Название соответствующее – «Кровавая баня», но внутрь я не заглядываю, боясь, что голова будет идти кругом до утра.

Это, как поясняет Лера, подарки того самого издателя. Сам он такого дерьма не читает, чистоплюй, зато издает тоннами!

Она не просто раздражена – она агрессивна, чего раньше за ней не замечалось. Вообще появилось много непривычного: серьги, дорогая вырезка, не менее дорогая спаржа (раньше кормила сосисками), и стрижка новая: короткая, и пряди разных оттенков. Может, думаю, попросить почитать стихи? Во время чтения заостренное лицо Леры разглаживалось, лихорадка из глаз уходила, и в них появлялось мерцание, идущее откуда-то из глубины. Хорошие ли это были стихи? На мой вкус, хорошие (Каткевич порой критиковал, но он же и есть – критик!). А главное, после этого Лера шла на все, она делалась почти пластилиновая…

В этот момент, однако, врываются Горлов с Балабиным, запирают дверь и прикладывают пальцы к губам, мол, т-сс! Эй, в чем дело?! Тут вообще-то ужин при свечах, а вы…

– Спецназовцы шмон проводят! – шепчет Горлов, – Они теперь каждый вечер сюда ходят, ищут кого-то! Таджика с пятого этажа сейчас так отмудохали – скорую впору вызвать! А виноват он только в том, что разрез глаз не тот!

– «А виноват ты в том, что хочется мне кушать…», – бормочет Балабин и втягивает носом воздух, – мне, между прочим, хочется кушать! А тебе, Горлов?

– Аск! То есть, йес, натюрлих! А это, так сказать, от нашего стола – вашему столу!

Они выставляют водку, усаживаются и лезут в сковороду. В коридоре грохочут кованые ботинки, в дверь стучат, но поэты красноречивыми жестами призывают соблюдать тишину. Оба давятся от смеха и, когда топот стихает, начинают шепотом, со всхрюкиванием петь: «Вихри враждебные веют над нами». Мы же с Лерой, кажется, рады, что можно молча наблюдать за двумя придурками и не терзать себя дежурными словами…

– Ты где будешь спать? У меня есть лишний матрас, могу постелить на полу.

Слабая надежда (мол, постель все поправит) гаснет. Я пожимаю плечами, а Лера, доставая из шкафа матрас, говорит:

– Не обижайся, у меня… В общем, у меня месячные.

Я не обижаюсь, я привык. Я не хочу истощить то, за что зацепился, у меня в жизни это уже было, причем совсем недавно.

4

Когда небоскреб на Смоленской распахнул таки двери, я выстоял полтора часа, чтобы узнать: они не визируют документы без визы Министерства юстиции! Я уперся: не занимайтесь бюрократией, какая разница: кто первый?! Я же потом все равно в посольство бумаги понесу, там обязательно проверят: все ли визы на месте? Однако дама в сером пиджаке уже смотрела сквозь меня, они это умеют: выключают тебя из поля зрения, и ты превращаешься в нечто эфемерное, как душа покойника. Я вяло спросил про начальство, но чиновница уже занималась другим клиентом, который поглядывал в мою сторону с осуждением, мол, не отвлекай важного человека!