Маршалы и генсеки - Николай Зенькович

22 августа он закрылся в кабинете и долго что-то писал. Затем, не отдавая написанное на перепечатку, положил в конверт и попросил передать в приемную Горбачева. На конверте сделал пометку «Лично». В тот же день письмо попало в руки адресата.

Наибольший интерес, безусловно, представляет хроника последнего дня, предшествовавшего трагической развязке. Установлено, что 23 августа, в пятницу, он присутствовал на заседании комитета Верховного Совета СССР по делам обороны и госбезопасности, членом которого состоял. Опрошенные участники заседания подтвердили его присутствие, хотя он и не выступал. Стенографистку Смирнову это даже удивило. Ахромеев был, пожалуй, самым активным участником парламентского комитета. А в тот раз все заседание просидел молча в одной позе, даже головы не повернул и не проронил ни единого слова. Отстраненность Ахромеева бросилась в глаза и другим присутствовавшим.

И не только им. По словам Вадима Загладина, советника президента СССР, Ахромеев в последний день имел подавленный вид. Кабинет Загладина в Кремле находился рядом с кабинетом Ахромеева. Загладин встретил возвращавшегося с заседания комитета по обороне маршала в коридоре. Лицо Сергея Федоровича было темным, протянутая для пожатия ладонь дрожала.

— Как вы себя чувствуете? — участливо спросил Загладин, заметив нервное состояние маршала.

— Спасибо, ничего, — произнес Ахромеев, глядя на него отрешенным взглядом. — Переживаю вот… Много думаю… Даже ночевал в кабинете…

Ахромеев сказал, что было трудное заседание комитета по обороне.

— Не знаю, как все будет дальше, — напоследок бросил он. Следствие тщательно изучило записи, произведенные маршалом в его рабочей тетради. «Кто организовал этот заговор — тот должен будет ответить», — такая вот загадочная фраза обнаружена среди других пометок, сделанных Ахромеевым на том заседании.

По долгу службы наиболее тесно общались с Сергеем Федоровичем его секретарши Гречанная и Шереметьева. Они чаще, чем кто-либо из других сотрудников, заходили в его кабинет, принимали телефонные звонки, отвечали на них, соединяли с Ахромеевым желающих поговорить с ним. Обе женщины показали следствию, что в последний день, 23 августа, Сергей Федорович долго сидел за столом, что-то писал, ксерокопировал. Если кто-то входил в кабинет, Ахромеев незаметно прикрывал исписанные листы чистыми, чтобы не было видно текста. Такого за ним никогда прежде не наблюдалось.

Что же это за таинственные письма, которые писал маршал, не желая посвящать в них никого, даже людей из своего секретариата? Кому они адресовались? О чем они?

Уважая нетерпение читателей, скажу сразу: эти письма обнаружились только через полгода. Я познакомлю вас с ними, когда придет черед.

А сейчас не менее интригующий вопрос. Что было в конверте, который Ахромеев направил Горбачеву 22 августа с пометкой «Лично»?

18 октября 1991 года следственная группа по делу ГКЧП получила из секретариата президента СССР ксерокопию этого документа. Он написан от руки. Каллиграфическая четкость почерка маршала Ахромеева потрясающе гармонирует с четкостью и прямотой изложения!

Где вы, господа обличители, укорявшие «серого маршала» в безнравственности и нечестности? Читайте, и если вы снова повторите свои прежние упреки, с вами все ясно.

Президенту СССР товарищу

М. С. ГОРБАЧЕВУ

Докладываю о степени моего участия в преступных действиях так называемого «Государственного комитета по чрезвычайному положению» (Янаев Г. И., Язов Д. Т. и другие).

6 августа с. г. по Вашему разрешению я убыл ъ очередной отпуск в санаторий г. Сочи, где находился до 19 августа. До отъезда в санаторий и в санатории до утра 19 августа мне ничего не было известно о подготовке заговора. Никто, даже намеком, мне не говорил о его организации, то есть, в его подготовке и осуществлении я никак не участвовал.

Утром 19 августа, услышав по телевидению документы указанного «Комитета», я самостоятельно принял решение лететь в Москву, куда и прибыл примерно в 4 часа дня на рейсовом самолете. В 6 часов прибыл на свое рабочее место в Кремль. В 8 часов вечера я встретился с Янаевым Г. И. Сказал ему, что согласен с программой, изложенной «Комитетом» в его обращении к народу, и предложил ему начать работать с ним в качестве советника и. о. Президента СССР. Я наев Г. И. согласился с этим, ноу сославшись на занятость, определили время следующей встречи примерно в 12 часов 20 августа. Он сказал, что у «Комитета» не организована информация об обстановке и хорошо если бы я занялся этим. Утром 20 августа я встретился с Баклановым О. Д., который получил такое же поручение. Решили работать по этому вопросу совместно.

В середине дня Бакланов О. Д. и я собрали рабочую группу из представителей ведомств и организовали сбор и анализ обстановки. Практически эта рабочая группа подготовила два доклада: к 9 вечера 20 августа и к утру 21 августа, которые были рассмотрены на заседании «Комитета».

Кроме того, 21 августа я работал над подготовкой доклада Янаеву Г. И. на Президиуме Верховного Совета СССР. Вечером 20 августа и утром 21 августа я участвовал в заседаниях «Комитета», точнее, той его части, которая велась в присутствии приглашенных.

Такова работа, в которой я участвовал 20 и 21 августа.

Кроме того, 20 августа, примерно в 3 часа дня, я встречался в министерстве обороны с Язовым Д. Т. по его просьбе. Он сказал, что обстановка осложняется и выразил сомнение в успехе задуманного. После беседы он попросил пройти с ним вместе к заместителю министра обороны генералу Ачалову В. А., где шла работа над планом захвата здания Верховного Совета РСФСР. Он заслушал Ачалова В. А. в течение трех минут только о составе войск и сроках действий. Я никому никаких вопросов не задавал.

Почему я приехал в Москву по своей инициативе — никто меня из Сочи не вызывал — и начал работать в «Комитете»? Ведь я был уверен, что эта авантюра потерпит поражение, а приехав в Москву, еще раз убедился в этом.

Дело в том, что, начиная с 1990 года, я был убежден, как убежден и сегодня, что наша страна идет к гибели. Вскоре она окажется расчлененной. Я искал способ громко заявить об этом. Посчитал, что мое участие в обеспечении работы «Комитета» и последующее связанное с этим разбирательство, даст мне возможность прямо сказать об этом. Звучит, наверное, неубедительно и наивно, но это так. Никаких корыстных мотивов в этом моем решении не было.

Мне понятно, что как Маршал Советского Союза, я нарушил Военную присягу и совершил воинское преступление. Не меньшее преступление мной совершено и как советником Президента СССР.