Warhammer: Битвы в Мире Фэнтези. Омнибус. Том I - Гэв Торп

Но Ушоран чуял этот запах и упивался им. Он было сродни аромату созревающего плода. И чем сильнее становился, тем ближе подходило время сорвать плод. Нетерпение росло в нём с течением лет. Он видел, как мелкое поселение разрастается до размеров почти настоящего города — такого, в каких он бывал раньше, в лучшие свои времена. Семена величия упали в благодатную почву, теперь пришёл час жатвы. Высунулся длинный проворный язык и слизнул кровь со рта и подбородка. Вампир поднялся и отпрыгнул от остывающего тела сначала на стену, затем на соседнюю крышу.

Как долго ждал он подходящего времени, не зная, когда оно наступит. Город подсказал ему. Показал. И Ушоран пожирал хрупкую плоть, убирая с улиц слабость. Подлинную силу можно обрести лишь после смерти. Люди доживали последние дни; теперь Моркейн — город мёртвых, хоть пока и не догадывается об этом.

Он рос по ночам, словно «трупный цветок», взращенный руками мертвецов. Вампир видел тела недавно умерших, видел забитых пленников, взятых во время рейдов, все они были воскрешены тёмной магией, чтобы исполнять капризы правителя Моркейна.

— Кадон, — произнёс Ушоран, пробуя имя на вкус.

Кадон Вечный, как он сам величал себя, или Кадон Безумный, как перешёптывались меж собой те, кто правил от его имени. Безумен он или нет, для Ушорана он был Кадоном Недостойным. Так он думал о нём, пока год за годом его время проходило в ожидании подходящего момента. Кадон, владеющим тем, что ему не принадлежит, тем, что не способно полностью раскрыть свои возможности в руках живого.

Прах осыпается с глаз воинов и королей, мёртвые шевелятся в своих могилах. Они восстанут и отправятся в бой, они выкуют новый мир, тихий и безмятежный. Телесные Геометрики покорятся и раздадутся в формы, угодные мёртвым, они погасят огни на полюсах и затушат сами звёзды.

— Но не живым, — прошептал он. — Вот зачем ты взывала ко мне. Вот для чего привела меня сюда.

Он поднял голову, выискивая вдалеке угловатые формы громадной пирамиды, в тени которой, будто гнездо поганок, разросся Моркейн. Грубая пародия на великие пирамиды Неехары, спроектированная варварскими умами и возведённая неумелыми руками. От криво отёсанных камней несло могильным запахом. Приказ начать строительство стал первым деянием Кадона, как царя. Ушоран не знал, что в ней скрывается и зачем; не подсказал ему и голос, но от неё ему было не по себе.

Он отчего-то подумал об огне. Его уже сжигали заживо, давно, задолго до того, как он услышал голос; Ламия тоже полыхала огнём, а вместе с ней и её дети. Внезапно вампиру стало неуютно, он заёрзал на своём насесте. Впервые голос стал нашёптывать ему в лабиринтах Нагашиззара, где годы спустя после падения Нагаша он гонялся за крысами и гулями в поисках… в поисках чего? Ушоран так и не решил. Что-то вцепилось в него чёрными крючьями, опутало монотонным, не оставляющим сомнений голосом. Поначалу он думал, что сошёл с ума. Он и сейчас не был уверен.

Голос воззвал к нему со стороны гор, очерчивающих край мира, и он, не в силах противиться ему, пришёл. А тот, словно поддразнивая, маячил перед ним, бежал, будто распутная девка, о которых он смутно помнил ещё со времён расцвета Ламии. Сначала они смеялись над ним, но рано или поздно начинали танцевать. Крюками, лезвиями и болью он заставлял их. Те девушки танцуют до сих пор — молчаливым прахом.

— И они снова станцуют для тебя, как только ты исполнишь, что должно, — мурлыкал голос.

Он искушал его во снах и наяву. Сулил всё то, о чём он мечтал до предательства Нефераты и вечной жажды. Он был принцем Ламии, но так и не стал царём. Даже после восхождения за порог смерти он так и не выбрался из тени. Довольствовался клочками и обрывками, что оставляли другие после себя. В Нагашиззаре с ним обращались как с падалью. Но теперь…

Он запрокинул голову и принюхался к ветру. Привычный запах смерти, но вместе с ним что-то новое, гнилостное — смрад угасания и распада. Вонь ушедших лет и слабости, запах истаявшей силы и неминуемого упадка. Неумолимый расчёт Усириана, бога тьмы и разложения, касался каждого, в том числе тех, кто мнил себя хозяином смерти.

Кадон гнил заживо вот уже целое столетие, и запах близкой кончины пропитал его логово. Даже его люди чувствовали эту вонь, хоть и не понимали, что это. Ушоран наблюдал, как они плетут интриги и строят заговоры, совсем как он когда-то. Они чуяли слабость своего бога-царя и кружили вокруг него подобно пустынным шакалам. Но тот пока был слишком силён.

Только не для Ушорана. Быть может, в прошлом, но не теперь… голос предупреждал его. Он рассказывал ему, что Кадон может управлять мёртвыми, даже такими, как сам Ушоран. На пике своей силы правитель Моркейна расправился бы с вампиром и сделал его одним из своих рабов. Или даже хуже — полностью развоплотил его.

Теперь же Кадон умирал. Его плоть слабела, дух угасал. Подобно леопарду из древних легенд Кадон был измучен и слеп, он сам превратился в добычу более могучего зверя. Ушоран веками выжидал, пока правитель оступится, и сейчас он был готов к прыжку. Эта мысль ободрила его. Вдыхая смрад живого города, он мчался по крышам, крытым соломой и шифером. Годами он рыскал по окраинам Моркейна, изучая тайные местечки и скрываясь от Кадона.

Ушоран хорошо умел прятаться, но время для игр прошло.

Голос шелестел в голове Ушорана, и тот летел на чёрных крыльях уверенности и надежды. Ему всегда недоставало мужества. Перед воинами и царями он мог быть безжалостен, холоден, жесток, скован узами неизбежности, но не храбр. До этого момента. Теперь он был готов обрести желаемое. Голос обещал ему трон и корону.

Ушоран вспрыгнул на склон пирамиды и запустил когти в камень. Фыркнув, он принялся карабкаться вверх. Кадон выстроил свой дворец на самой вершине, точно жадный гуль, скрючившийся над ямой с костями. Оттуда он правил Моркейном от самого его основания, следил за городом в трудные периоды его развития. Там же он и уединился, оставив «домну» — своих подручных — править от его имени. Люди, обуздавшие ветра смерти, часто отдаляются от мира живых. Он тускнеет в их глазах, его хватка слабеет. Вампир уже видел, как это происходило с В'Сораном — сначала в Ламии, после в Нагашиззаре.

Ушоран погнал воспоминания прочь. В'Сорана здесь нет. Нефераты здесь нет. Только он один. К нему взывал голос. Он зарычал и запрыгнул на краешек узкого проёма, коих сотни выстроились в ряд на стене пирамиды. Это не совсем окна, но придётся воспользоваться ими. Он проскользнул внутрь и без лишнего шума соскочил на твёрдый каменный пол. Воздух был затхлым — внутри гробниц другого не бывает. Темно как в недрах вековой горы.