Силы Хаоса: Омнибус - Кристиан Данн

Три ночи назад Талос сделал первые шаги по палубе станции. Этим воспоминанием он не дорожил. Двери абордажной капсулы раскрываются, раздирая сталь корпуса станции с характерным визгом протестующего металла. Затем, как всегда, выход в гостеприимную тьму. Визоры пронзали черноту с запрограммированной легкостью. Термальные кляксы смутно напоминали эмбрионы, свернувшиеся в клубок: люди на четвереньках, которые слепо тыкались, сжимаясь и плача. Добыча, рыдавшая возле его лодыжек, делая лишь самые жалкие и тщетные попытки сопротивляться смерти.

Человечество выглядело уродливее всего в моменты отчаянного стремления выжить. Все эти унижения, которое люди творили над собой. Просьбы. Слезы. Стрельба, которая никогда бы не пробила керамит. Восьмой Легион рыскал по станции, практически не встречая сопротивления и испытывая возбуждение, сколь бы мало поводов к нему не было. Талос провел несколько часов, слушая, как в воксе кричат другие Когти. Несколько из них впало в бешенство, устраивая бойню и наслаждаясь своей способностью вселять в людей ужас. Они радостно перекрикивались на протяжении долгих часов безумной охоты.

— Эти звуки, — произнес Талос. — Голоса наших братьев. Мы слышим предсмертный хрип Легиона. Забавно, насколько звуки вырождения напоминают смех.

Ксарл заворчал в ответ. Это мог быть смешок. Прочие воздержались от комментариев, двигаясь по лишенным света коридорам.

С тех пор прошло три ночи.

На их протяжении Первый Коготь выполнял приказ Возвышенного, надзирая за пополнением запасов "Завета". Прометиевое топливо забирали бочками и баками. Из генераторов станции выкачивалась сырая бурлящая плазма. Уносилиcь огромные порции руды всех видов, чтобы переработать ее в технику в оружейных мастерских "Завета". Полезных членов экипажа станции — из числа нескольких сотен, переживших первоначальную резню — волокли на борт в цепях. Корабль все еще был пристыкован, продолжая высасывать все необходимое через топливные магистрали и грузовые автопогрузчики.

Шесть часов назад Талос был одним из последних, кто притащил на борт рабов, которых обнаружил прячущимися в столовой, где Когти явно учинили очередное побоище. Согласно распоряжению Возвышенного, кораблю предстояло оставаться пришвартованным еще две недели, чтобы вытянуть все стоящее из перерабатывающих фабрик и литейных цехов.

Все шло наилучшим образом, какого только можно было ожидать, пока кое-кто не сорвался с привязи. С резней на борту Ганга было покончено, однако некоторые души никогда не бывают удовлетворены.

По палубам "Завета" бродил одинокий воин с клинками в руках и кровью на лицевом щитке. Его мысли отравляли суеверия, касающиеся проклятий.

Проклятье быть сыном божьим.

Разве не об этом стенал пророк? Разве это не его собственные слова? Проклятье быть сыном божьим. Что ж, возможно и так. Охотнику хотелось согласиться с утверждением. Быть может, это и было проклятием. Но в то же время и благословлением.

В часы спокойствия, когда он хотя бы на миг получал облегчение, охотник верил, что это истина, о которой другие слишком часто забывают. Они вечно искали то, чего у них не было, чем они более не обладали, славу, которой им никогда более не достичь. Они видели лишь нехватку, а не изобилие, и глядели в будущее, не черпая сил в прошлом. Так жить было нельзя.

За его глазами нарастало знакомое присутствие, которое, словно червь, прокладывало себе путь внутри черепа. Он слишком долго задержался в неподвижном раздумье, и за это предстоит заплатить болью. Голод надлежало утолять, в противном случае следовало наказание.

Охотник двинулся, шаги бронированных сапог разносились по каменному полу. Враги бежали перед ним, услышав тикающее гудение работающего силового доспеха и хриплый стрекот работающего на холостом ходу цепного клинка. Топор в его руках представлял собой прекрасное зубастое и функциональное изделие, его цепи покрывались священными мазями столь же часто, как и кровью.

Кровь. Слово было будто пятно кислоты на его путающихся мыслях. Нежеланный запах, ненужный вкус, истекающий из разорванной плоти пахучий багрянец. Охотник содрогнулся и посмотрел на покрывающую кромку оружия кровь. Он немедленно пожалел об этом — жидкость на зубьях топора высохла, став алой коркой. Словно зазубренные ножи по ту сторону глазниц, снова вспыхнула боль, и на этот раз она не утихала. Кровь высохла. Он слишком долго ждал между убийствами.

От крика давление спало, однако теперь начали колотиться сердца. Рванувшись, охотник побежал.

Следующим умер солдат. Он умер, оставив своими руками размазанные полосы пота поверх глаз охотника. Липкое содержимое желудка стекло по ногам влажным месивом.

Охотник отшвырнул выпотрошенного человека к стене, переломав тому кости одной лишь силой броска. При помощи гладия — благородного клинка, который уже столетие терпел использование в качестве всего лишь ножа для свежевания — он отсек умирающему голову. Кровь окрасила перчатки, пока он держал трофей и вертел его в руках, разглядывая сквозь бледную кожу очертания черепа.

Он представил, как обдерет его, сперва удалив бледный покров кожи, а затем срезав с самой кости рваные полосы покрытого жилами мяса. Глаза будут удалены из глазниц, а содержимое промыто едкими очищающими маслами. Он мог представить все столь отчетливо, словно это был ритуал, который он проводил раньше множество раз.

Боль начала отступать.

Возвращался покой, и охотник услышал братьев. Вот голос пророка. Как всегда, в ярости. А вот смешок мерзкого, который придирается к приказам пророка. Под этим приглушенно постукивали вопросы тихого. Все это подчеркивалось ворчанием опасного.

Охотник замедлился, пытаясь разобрать слова. Они охотились так же, как и он — вот и все, что он мог уловить из далекого жужжания. Его имя — они повторяли его снова и снова. Замешательство. Злость.

А еще они говорили о диком хищнике. Здесь? В заброшенных коридорах жилой башни? Единственную дикость здесь несли они сами.

— Братья? — произнес он в вокс.

— Где ты? — требовательно спросил пророк. — Узас. Где. Ты.

— Я… — он остановился. Череп в расслабившейся руке опустился, а вместе с ним и топор. Стены косились на него с угрожающей двойственностью, одновременно камень и сталь, резные и кованые. Невозможно. До безумия невозможно.

— Узас, — голос принадлежал ворчливому. Ксарл. — Клянусь своей душой, я убью тебя за это.

Угрозы. Постоянные угрозы. Губы охотника растянулись, обнажив в ухмылке влажные зубы.

Стены вновь стали каменными, и угрожающие голоса братьев растворились в жужжании, которым можно было пренебречь. Пусть охотятся, как хотят, и догоняют, как смогут.

Узас снова сорвался на бег, бормоча свои требования богу с тысячью имен. С его губ не слетало молитв, ни один из сынов Керза никогда бы не произнес слов поклонения. Он приказывал божествам благословить устраиваемое им кровопролитие, не допуская мысли, что они могут отказать. Они никогда раньше такого не делали, не сделают и теперь.

Механические зубья вгрызались в броню и плоть. Из вопящих ртов вылетали последние крики. Слезы оставляли серебристые следы на бледных щеках.

Для охотника все эти вещи лишь отмечали течение времени.

Вскоре после этого охотник стоял в часовне, облизывая зубы и слушая, как от камня отражается рычание мотора его цепного топора. Слева и справа лежали изломанные тела, которые наполняли прохладный воздух смрадом крови. Уцелевшие крысы были загнаны в угол, они поднимали оружие, неспособное причинить ему вред, и издавали мольбы, которые он собирался оставить без внимания.

Тепловое зрение охотника отключилось, он наблюдал за добычей сквозь красные глазные линзы и захваты целеуказателей. Люди, съежившись, пятились от него. Никто из них не сделал ни единого выстрела.

— Повелитель… — заикаясь, пробормотал один из них.

Охотник замешкался. Повелитель? Он привык к мольбам, но не к почетным обращениям.

На этот раз боль началась от висков и с нажимом, словно нож, вонзилась в середину черепа. Охотник взревел и вскинул топор. Он приблизился, и люди сжались, обняв друг друга и рыдая.

— Хорошая демонстрация имперской военной подготовки, — протяжно произнес охотник.

Он нанес по ним удар, и скрежещущие зубья лезвия топора со звоном столкнулись со сверкающим металлом.

Перед ним стояла другая фигура — сам стенающий пророк. Их оружие было скрещено, золотой клинок поднялся на защиту съежившихся имперцев. Его убийствам мешал собственный брат.

— Талос, — произнес охотник имя влажными от крови губами. — Кровь. Кровь Кровавому Богу. Видишь?