Современный российский детектив-2. Компиляция. Книги 1-23 - Андрей Владимирович Поповский

отчасти его могли опять принудить. Кому-то не нравилось, что дочь сотрудника Института судебной экспертизы постоянно вмешивается в его – или чьи-то еще – дела. Вот Коля и решился. Идея могла принадлежать только трусливому мальчишке, который сам бы перепугался, получи он такую черную метку. Струсил бы любой ребенок. Но не Майка. Она поднялась, отряхнулась и нашла обидчика.

На этом можно было завершить умозаключения и вынести Коле приговор: неумелая попытка хулиганства. Все выглядело так, словно отбившийся от рук юноша, попавший в дурную компанию, подстрекавший к преступным действиям других детей, тем более из детдома, которые и без того безобразничали на улицах, застрелил в конце концов своего отца. Если бы не стойкое ощущение, что он действовал не по своей воле, не мелькание на фоне некой тени в макинтоше и кепке, если бы не найденный отпечаток пальца в копоти в кабинете квартиры убитого Бейлинсона, если бы не странные слова о том, что его принуждают кому-то угрожать смертью.

Все это наводило на мысль, что мальчишку долгое время кто-то обрабатывал. Этот кто-то имеет на него большое влияние.

Прибежавший, едва заслышав о несчастье в семье, его дядя – прокурор Швецов, полчаса бушевал в кабинете Фролова, поочередно вытягивая тонкий, как у пианиста, палец то на безмолвного Колю, отказавшегося что-либо сообщать, кроме того, что он признает себя виновным, то на Фролова, который был повинным в неразберихе с этим детским треугольником и не донес до родителей важности воспитательных бесед.

К Грениху прокурор почему-то избегал обращаться, о Майке говорил намеками, мол, много в ее воспитании родительских упущений, попустительств и недосмотров, но лично Константину Федоровичу этого не высказывал, делал вид, будто не знает, что Грених и есть тот самый родитель, которого он исподволь осуждает.

Пережидая агонию прокурора, Грених поймал себя на мысли, что наблюдает за ним. Страшный трудоголик, консервативный перфекционист, неженатый, бездетный, порой ночевавший в прокуратуре, окопавшись бумагами. Серебро волос и острой бородки придавало его лицу выражение властности, почти царственной важности. Чуть опущенные уголки глаз, делавшие их вид слегка беспомощным, шли в диссонанс с тонкими, злыми губами. Швецов редко растягивал их в улыбке, и даже в покое его губы выражали недовольство. Наверное, потому он и отпустил эту испанскую бородку клинышком, как у Ленина, которая была чуть больше, чем у вождя мировой революции, чтобы спрятать под ней недобрый изгиб рта.

Одет прокурор был строго, нельзя сказать, что щеголял и являлся приверженцем нэпманской моды, но все же проскальзывало в его облике какое-то утонченное изящество, которое советский человек позволял себе редко. Иные могли это счесть породой, внутренним благородством. Но Грених знал, что дело было в хорошо пошитом у какого-то модного портного костюме, в ботинках ручной работы и посверкивающих из-под рукавов пиджака на манжетах рубашки золотых с бриллиантовыми вкраплениями запонках изящной выделки. Их никогда не было видно, если не размахивать руками, как прокурор делал сейчас, распекая племянника.

Коля получил множество упреков в том, что имел слишком «эгоцентрическую натуру». По словам дяди, все его беды произошли от самолюбия и попытки пойти против общественности.

– Кто тебе дал этот «наган»? – налегал он на Колю, больно стиснув его плечо.

– Кисель еще раньше дал, – кривился тот.

– Кисель! А тот откуда взял?

– Не зна-аю!

– Почему ты говорил, что тебя принуждают грозить кому-то смертью? Кто принуждал? Не веди себя, как имбецил. Кто еще был в квартире? Найден отпечаток пальца на спинке стула, на котором ты сидел, свежий, от копоти. Ты должен знать, чей он!

Коля сжался, из глаз ручьями катились безмолвные слезы. Лицо от напряжения стало цвета вареной свеклы, жилы опасно вздулись на висках и шее.

– Кто? Кто?! Давай говори же, трус!

– Я сам! – выкрикнул он в отчаянии. – Я сам… хотел себя проверить.

– Ты убил?

– Я! – с рыданиями выкрикнул он. Дядя с силой оттолкнул племянника от себя.

Мальчишка прижался к столу и почти не дышал, когда тот, нависнув над ним коршуном, отчитывал, пугая, что в декабре ему исполняется шестнадцать, а значит, никакой комиссии по делам несовершеннолетних ему не светит, и что пальцем о палец он не ударит, чтобы вытащить племянника из сложившихся обстоятельств, что будет рад, если его осудят по всей строгости закона, что его ждет десять лет тюремного заключения со строгой изоляцией. Несовершеннолетних по истечении шестнадцатилетнего возраста судили по тем же статьям, что и взрослых, лишь иногда смягчая приговор. И напоследок заявил, что сделает все, чтобы именно Коле срок заключения не сокращали.

Прокурор был страшно расстроен и говорил неправду, чтобы напугать племянника. Выгадав паузу, пока тот отдыхивался и глотал слюну, Константин Федорович отметил, что, как судебный психиатр, считает юношу неспособным стрелять в человека, но Швецов отмахнулся, напомнив про Михэли с размозженной головой.

– Он только что признался! – раздраженно вскричал прокурор. – Или у вас со слухом трудности?

Вышедший из себя Грених протянул руку к Фролову и попросил его табельное оружие – тоже «наган». Тот сначала недоуменно глянул на Константина Федоровича, потом понял его затею. Грених отвернулся, вынул все патроны, высыпав их на ладонь, вернул барабан на место и положил все это перед Колей.

– Собери. Можешь пальнуть в угол.

– Вы что себе позволяете? – взвинтился Швецов, округлив глаза. – Стрельба в здании прокуратуры?!

– Баллистическая экспертиза на месте, – пояснил Грених. – Берем вас, Савелий Илиодорович, губернского прокурора, в свидетели. Если парень утверждает, что застрелил отца из револьвера, пусть хотя бы докажет, что умеет им пользоваться.

– Вы, кажется, слишком изобличаете личный интерес. Не по вкусу, как погляжу, что дочь зналась с убийцей. Боитесь, что дружба с ним бросит тень и на нее? Побудьте в моей шкуре! За день до заседания суда я узнаю, что придется держать слово за преступника. Каково! Хороша ваша работа, Фролов, – он опять вытянул палец в сторону старшего следователя. Одернул полы пиджака и заговорил спокойней: – Я лично буду ходатайствовать об отстранении вас, товарищ Грених, от этого следствия. Судебную экспертизу по делу моего племянника проведут на Мясницкой. А микроскопическое и бактериологическое исследование – там же или в Центральной судебно-медицинской лаборатории Наркомздрава. ИСПЭ – это научный центр, а не… а не…

Он запнулся, сделал презрительную мину, не зная, какое подобрать слово, чтобы исключить ненавистный ему Институт Сербского из списка благонадежных учреждений судебно-медицинской экспертизы.

– Мой интерес всегда только на стороне справедливости, – смягчился Грених, чтобы назревающей ссорой не навредить Коле еще больше. – А Институт Сербского так и зовется – Институтом судебно-психиатрической экспертизы. У нас не только проводят испытания душевного состояния заключенных, но