Макарыч - Эльмира Нетесова

— Погоди! Поешь вначале, Бога поблагодарствуй. А уж потом и за кадилку берись.

Лесник отмахнулся от жены. Закурил. Та послушно присела у стола. Подперла кулаком щеку, смотрела на Макарыча. Думала о чем-то. То ли со сна, то ли с перепугу от услышанного зябко ежилась. Внешне баба вроде и успокоилась. Но вот глаза… Они не могли обмануть Макарыча. Он видел — неспокойна Марья. Знать, станет всю ночь вздыхать. Подушку слезами вымоет. А вот чего — попробуй пойми. Сама не скажет. Выспросить надо. И лесник, выждав немного, подошел к жене:

— Ну, што тя гложит?

— Да нет, отец. Нынче-то ладно.

— А намедни?

— Чего с тобой в тайге случилось? Отчего чуть не помер?

Макарыч затопал неуклюже. Матюгнулся. Марья подскочила с испугу, а лесник, обозвав себя так, что самому скверно сделалось, попросил жену:

— Ты, Марьюшка, забудь про то, што намолол я. С устатку то. Можа, не то сказывал. Можа, сама ослышалась.

От этих слов в глаза Марьи уже не тревога, страх вселился. Леснику и вовсе не по себе. Заерзал на табуретке. Не хотел говорить. Ведь тогда спросит, давно ли эдак-то? Как скажешь ей, что худо с ним бывает часто. Тогда она в тайгу не пустит. Или на время обходов напрочь изведется.

Макарыч сказал первое, что пришло в голову:

— Ноги отказали. Видать, сапоги енти портють их. Вот и сел. Покудова отошли малость.

Марья заплакала.

— Коля-то разе то не узрел?

— Сбег, окаяннай, и не оглянулся.

— Где ж душа-то в нем?

— Душа? Хм! Бумагу мине в нюх совал! В ей, сказывал, званье ево и всяко разно прописано. Знать, и душа там. А с бумаги нешто спросишь?

— Бумага?

— Ага! Колька ее по-другому обозвал. По-ученому. Мине и не сказать эдак-то.

— В ей душа?

— Не токмо! Ее — сукин сын, пушше Бога почитаить. В сморкалке прячит, в стираной. А крест нательный снял. И нету ево при ем, — сплюнул лесник.

— Да как же без Бога жить-то станет?

— Оне ноне и хрещенаи нехристями поделались. Заместо Бога и родителев всяку хреновину поудумали. Одне, прости мине Господь, не перекреститца за едой, кажну ложку супу с матюгом заглатывають. На стенах срамное понавешали. И на ночь, што пред иконой, на ту гадость глазеють.

— И наш?

— В науке над койкой бабу прилепил.Бумажную. Гольная и без рук. Будто путевой не сыскал. Калеку разглядывал. Убогаю. Спытал я. Мол, на хронте она была? А ен хохочить. Аж закатываитца. Сказывал, ровно то и не баба вовсе. А што-то мудренае. Мине за ишака пощитал. Я ему и сказал: мол, не втирай пыль в мозги. Поди, на своем веку умел отличить бабу от кобылы. Токмо ни в какой мудрава не сыскать. И на стенки голь не вешал. А ен мине и перечить. Мол, я вроде што кот. А сам Колька пошти святой. Мол, не на бабу смотрит, на тело, а на што-то ишо. А што в той картинке есть, так про то кажному мужику ведомо. Туды ен, кобель, и зыркал. И надо ж! На убогаю!

— Батюшки светы, неужто на ей женитсяудумал?

— Хто ево ведаит, паскудника.

— Ой, Боженьки, неужто такую в дом приведет?

Побурчав еще на непутную молодь, Макарыч на колени перед Спасом встал, прогудев молитву, испросил пощадить в тайге матушке душу заблудшего раба Николая. Здоровья умолял не лишать. За грехи не наказывать.

Подслушав мужнино, Марья рядом на колени плюхнулась. Тонко, слезливо заохала. В лад мужу благ Кольке выпрашивала.

Помолившись, оба встали. Вздохнули согласно. Поев, спать легли.

Но Макарыч не мог уснуть. Он слышал, как стегануло по стеклу дождем. Окна зимовья затренькали, зазвенели. По крыше загудел ветер. Нагнал поближе дождевую тучу. Та оглушила дом. Забарабанила по стенам. Где-то в тайге испуганно закричали птахи. Знать, дождь холодный нагрянул. Лесник, потерев ноющие руки, встал, присел к столу. Голова его устало клонилась на грудь.

В избе бледнела ночь. Макарыч слышал, как похрапывала во сне успокоенная Марья. Она не чуяла дождя. Что-то другое виделось ей. Может, Колька, а может… Нет… Ведь Макарыч рядом. Зачем ей тревожиться сейчас? Но отчего же нахмурилась, сдвинула брови и вдруг: «Колюшка! Я-то маяться недолго буду! Ты же отца не обижай! Я скоро уйду от вас…»

Макарыч кинулся к Марье. Та спала. Сжимала рукой около сердца. Обрывок разговора при встрече с Колькой вспомнился Марье или задуманное вылетело невзначай. Только Макарыч враз опешил. Стал будить жену. Та стонала, но не просыпалась, будто уходила уже от него туда, где холод и мрак.

И только тогда лесник понял. Он кинулся к бутыли. Разжав зубы, влил Марье лекарство. Через некоторое время та пришла в себя. Увидев испуганного Макарыча, улыбнулась вымученно. Попыталась встать.

— Куды тя? Лежи. Ишь одыбалась!

— А што?

— Не думала ба ты про тяжкое на ночь. Худыи сны видютца от таво. Аль у нас доброе извелось?

— Откудова доброму взяться ноне?

— Погоди, мы ишо не отпетый.

— И то ладно.

— Сколька мы с тобой вместях-то?

Марья улыбнулась:

— То считать не надо.

— Пошто?

— Акимыч говорил — как сочтешь, так и помрешь.

— Типун ему на трепоча, шельмецу. Сам свое подщитывает, а скрипит, колодка осиновая.

— Бог с ним. Уходящее не поминай. Годы-то наши растут. Тому счет не нужен. Чего теперь-то ждать? Разве смерти.

— Хватит, мать. Не зови кончину. Али худотибе со мной?

Марья не ответила. Вздохнула.

И впервые лесник промолчал. Он не обиделся, что его вопрос остался без ответа. Да и что могла сказать Марья? Он и сам знал: тяжко ей. Зачастую по неделям одна в зимовье мается. Может, и худо ей приходилось. Молчала. Никогда ни словом не упрекнула мужа. Смирилась с одиночеством. Ей не то что выплакаться, словом обмолвиться подолгу не с кем было. Потому неразговорчивой стала. Лицо ее морщины посекли.

— Невезучий мы с тобой, мать?

— Да нет. Нам что? Живем, слава Богу. Харчи есть. Крыша над головой — тоже. Меж собой ладим. Чего еще?

— Ты вот прихвариваешь.

— Не вечно здоровье. Крутит лихоманка, не спрашивая.

— Я вот скоро опять в тайгу пойду. Как ты тут? Управишьси?

— Свыклась.

— Можа, недолго буду. Молодь рассадить надоть.

— Управляйся. Д вот, в селе была. Говорят, что нам коня отпишут.

— То дело. Знать, на хронте полегшало, коль и нам подсоблять стали.

— Бабы все мужиков своих ждуть с войны.

— Оне што? Детва бы ожила. При отцах-то.

— Дай-то Бог. Скорей война закончилась бы. Слыхала, что на материке уже землю в порядок приводят. Хлеб сеют.

— Надоть в село наведатца. Можа, и впрям конягу нам отпишут. Все подмога б была.

— Тяжко мне одной тут.

— Ужо с участком разделаюсь, с тобой буду. При избе.

— Про то я уже слыхала.

— Ну будя, мать! Зачнешь теперича все мои грехи, што исподнее выкручивать. В изнанку, — и, оборвав разговор, лесник закурил трубку.

Весь этот день он провозился по дому. Подрубил дров, истопил баню. Навел порядок в сарае. К вечеру отпаренный и красный потел у самовара. Пил настой. Крепкий, задиристый. От него внутри все взыграло. Ершилось. На столе исходила паром картошка. Дразнилась открытой пастью жареная горбуша. Заваренный березовой корой и маховкой чай дохнул таежной глухоманью: туманными распадками, кручеными спусками, холодными до судороги речками, криком оленей, жаркими кровянистыми углями пионов. Вдыхая запах чая, Макарыч оглаживал отмытую в бане бороду, сытно вскрякивал. Вспоминал недавнее.