Дела и люди(На совесткой стройке) - Семен Либерман

Раздался взрыв хохота. Ленин смеялся вместе со всеми, но потом уткнулся в книгу, ничего не сказав. Видно было, что, в связи с шуткой, он о чем-то вдруг серьезно задумался. Она, кажется, произвела на него более сильное впечатление, чем того хотел сам Фрумкин.

Уркарт уехал из Москвы, не подписав договора. Решено было, что дальнейшие переговоры он будет вести через советского представителя в Лондоне - Красина. У Красина с Уркартом отношения установились совсем не те, что у Ленина. Красин часто встречался с Уркартом - притом не только на деловой почве - и был близок со всей его семьей. Семья Красина часто проводила викенд в имении у Уркарта, который очень заботился о детях Красина. Конечно, в Москве, где за каждым шагом Красина зорко следили, это ставилось ему в вину его противниками из Наркоминдела и ГПУ.

Биржевой ажиотаж вокруг уркартовских акций и личная близость между Красиным и Уркартом вызвали распространившиеся по Лондону слухи, будто и русские-большевики сумели нажиться на колебаниях бумаг. Относительно Красина я могу категорически утверждать, что это совершенно не соответствует действительности.

После перерывов и осложнений Уркарт и Красин подписали концессионный договор 9-го сентября 1922 года. Красин при этом заявил Уркарту, что окончательная санкция должна быть дана из Москвы, в особенности в связи с вопросом о рабочем контроле и о распространении законов о труде на эту концессию. Нет сомнения, конечно, что еще до подписания договора Красин получил соответствующие указания от Ленина и что эту оговорку он сделал по требованию Москвы.

Но тут в область этого экономического вопроса ворвались большие политические события. Осенью 1922 года была созвана международная Лозаннская конференция для урегулирования всех проблем, связанных с Турцией. Хотя вопрос о Турции, о Черном море и Дарданеллах представлял всегда очень большой интерес для России, советского правительства в Лозанну не пригласили. Это обстоятельство сильно испортило отношения Москвы с Лондоном. Совет Народных Комиссаров принял поэтому 5-го октября постановление: в связи с недружелюбным актом английского правительства, концессионный договор с Лесли Уркартом отклонить. Тем навсегда и закончились переговоры об этой столь нашумевшей концессии.

Для Ленина и в этом деле большую роль играла его общая оценка международного положения с точки зрения перспектив европейской революции. Вопрос о том, как далеко советское правительство может идти в своей политике НЭП'а и до каких пределов оно должно делать уступки иностранному капиталу, разрешался Лениным в зависимости от оценки революционной ситуации за границей. Когда, бывало, вспышки революционного огня казались сигналами начинающихся больших массовых движений, уступки капитализму - и внутри страны, и в особенности за границей - казались излишними и даже вредными. Когда же, наоборот, революционные движения терпели поражение, и Ленину представлялось, что еще на некоторый, быть может, долгий период придется иметь дело с «капиталистическим окружением», он соглашался идти на компромисс и налаживать те или иные формы сожительства с буржуазным миром. Этими соображениями и объяснялись колебания Ленина по отношению к концессии Уркарта.

* * *

В наших попытках привлечь иностранный капитал в Советскую Россию, мы вошли также в контакт с нашумевшим тогда в Европе и в Америке Иваром Крейгером, шведским промышленником, спичечным королем, покончившим впоследствии самоубийством, когда начали разоблачаться его уголовные похождения. Как-то раз, во время моего пребывания в Париже, Красин заявил мне, что на следующий день - в роскошном ресторане Ларю - состоится завтрак, на котором будет присутствовать Ивар Крейгер и его ближайший друг, русский эмигрант, петербургский банкир Л. Красин просил меня присутствовать на этом завтраке. Явиться должен был также и Христиан Раковский, который к тому времени был уже послом в Лондоне, в то время как Красин был переведен на посольский пост в Париж. Цель Крейгера была уже известна- получить монополию на производство спичек в Советской России, за что Крейгер предлагал устроить заем советскому правительству в пятьдесят миллионов долларов. Так как в связи со спичечной монополией стоял также и вопрос о вывозе из России спичечной соломки Для спичечных фабрик других стран, и так как это непосредственно соприкасалось с экспортом леса, то Красин считал полезным мое присутствие. С другой стороны, мне было известно, что и Крейгер, по рекомендации шведского лесопромышленного синдиката, выразил желание повидать меня; он просил передать мне его приглашение встретиться с ним за полчаса до завтрака. Я явился в назначенное время. Но прежде чем я был введен в его бюро, мне было указано на то, что если Крейгер вынет ключи из кармана и начнет ими играть, это будет означать, что беседа закончена и что мне не следует пытаться продолжать ее. Между прочим, и у Красина была аналогичная привычка: когда беседа переставала его интересовать, он снимал кольцо и начинал играть им, и это означало, что посетителю пора удалиться. Я вошел к Крейгеру и увидел перед собой высокого, стройного, круглолицего скандинавца, с розовыми щеками, глубоко сидящими, испытующими голубыми глазами, высоким лбом и начинающейся лысиной. Держался он мягко, любезно; голос у него был низкий и тихий. Он начал говорить о том, что у русского крестьянина нет сейчас спичек и что это, в частности, одна из причин его ненависти к власти. Если организация спичечной промышленности будет поручена ему, Крейгеру, то снабжение спичками будет поставлено на должную высоту, - и советская власть сделается более популярной. Крейгер предложил мне папиросу. Я вынул из кармана зажигалку и зажег папиросу. Спичечный король улыбнулся и сказал:

- Постеснялись бы вы в моем присутствии пользоваться зажигалкой, хоть она и самого лучшего сорта! Затем он вынул шведскую спичку, зажег ее и заметил: - Не думаете ли вы, что это более приятно и даже более индивидуально? Крейгер затем упомянул о тех спичечных заводах в России, которые раньше принадлежали ему и которые теперь, по его мнению, работали лучше других, ибо там осталась его старая администрация. Он был уверен, что она будет рада его возвращению. Кроме того, во время нашей беседы он старался подчеркнуть, что ему особенно приятно будет работать со мной в будущем. Я попытался перевести разговор на другую тему, но тут он вынул ключи из кармана и начал ими играть… Мы вместе отправились на завтрак. Разговор за завтраком начался с вопроса о спичечной концессии, но вскоре пошел совсем по другому направлению. Крейгер и его советник неожиданно предложили нам следующий план. Советская власть должна создать за границей организацию из небольшой группы лиц, под руководством присутствовавшего банкира Л. и под общим контролем Крейгера, с целью ликвидировать на коммерческой почве все претензии иностранного капитала к Советской России. В распоряжение этой организации будет дан капитал в несколько миллионов долларов, каковую сумму согласны были предоставить Крейгер и банкир Л. Этот фонд пойдет на скупку старых русских ценностей на европейских биржах и одновременно на подкуп прессы в целях регулирования курса этих бумаг. Под влиянием газетной кампании курсы будут колебаться. При падении цен организация будет покупать бумаги, при повышении - продавать. В итоге акции постепенно будут скуплены деньгами самих же акционеров. Когда же большинство акций окажется в руках этой смешанной организации, она сумеет урегулировать весь вопрос о претензиях к советскому правительству в благоприятном для себя смысле. Хотя идея подобной биржевой спекуляции была, конечно, совершенно неприемлема для советского правительства, Красин и Раковский, чтоб не обидеть Крейгера, делали вид, что серьезно выслушивают своих собеседников. В своих возражениях они ничего не говорили об аморальном характере предлагаемой операции, а лишь указывали на то, что она чрезвычайно опасна. Через несколько дней мне был представлен в письменном виде проект Крейгера, а Красин и Раковский сообщили обо всем в Москву. Конечно, дело не получило дальнейшего развития. Несколько лет спустя мне случилось встретиться с Крейгером еще раз, но уже в совершенно другой обстановке. Это было в конце двадцатых годов, когда я не состоял больше на службе у советского правительства и жил за границей. Спичечная концессия не была предоставлена Крейгеру, и он постепенно превратился в одного из самых ожесточенных противников советского правительства. Ко мне явился какой-то барон, в качестве неофициального представителя Крейгера, после чего состоялось наше свидание с Крейгером. К моему удивлению, он произнес следующую речь:

- Вы теперь ушли от сотрудничества с советской властью. Вы, несомненно, ее так же презираете, как и я. В настоящее время я организую интернациональную группу для борьбы с советским режимом и для дискредитации его экономической политики. Я предлагаю вам взять на себя некоторые функции в этом деле, так как вы знаете советское хозяйство. Вы будете получать столько-то фунтов стерлингов в год, и вам не нужно будет вести никакой другой работы. Соглашение это будет личное между мною и вами, и оно вас не будет стеснять. Я отказался, конечно, от этого предложения, сказав только, что для такой работы не гожусь. Через год или полтора я узнал из газет, что Крейгер покончил с собой. *) В эту группу входили также Запорожец, Ванеев, Старков, Кржижановский и Мартов.