Рентген строгого режима - Олег Боровский

Жизнь в лагере продолжалась, мой рентген работал четко и бесперебойно, оказывая весьма действенную помощь всем врачам стационаров. В каждом лагере системы Речлаг было несколько оперуполномоченных, как они делили власть, мы толком не знали, знали только, что одни из них относились к МГБ, а другие – к МВД и что первые главнее вторых. Основной и главной задачей всех оперов была слежка за внутренней жизнью заключенных, следить, чтобы зыки – упаси бог! – не вздумали создать какую-либо тайную организацию, что было самым страшным деянием в глазах оперов всех мастей и рангов. Старожилы лагерей, сидчики с 1937 года, рассказывали, что известный журналист Михаил Кольцов (брат художника Бориса Ефимова) в 1937 году прибыл в один из лагерей на Колыме и немедленно создал там подпольную коммунистическую ячейку, считая, что он и его товарищи, чистокровные партийцы, попали в руки врагов нашей партии и с ними надо бороться, как учил нас товарищ Ленин. Члены ячейки собирались на свои тайные партийные собрания, вели протоколы и даже собирали партвзносы. Однако вскоре какой-то из оперов сумел внедрить в ячейку своего человека, и все ее члены были немедленно расстреляны...

Конечно, все оперуполномоченные вздрагивали и при слове «побег», но когда в лагере происходили инциденты типа казни Орлова, все опера относились к ним спокойно. По их разумению, такие происшествия были далеки от политики – поговорят зыки и забудут.

Самую страшную опасность в лагере, по мнению оперов, представляли мы – интеллигенты, мы могли воздействовать на умы масс, мы много знали, красиво и гладко говорили, могли повести за собой простой народ, рабочих и крестьян. И вся работа оперов всех мастей сводилась к слежке за нами – инженерами, врачами и «прочей сволочью», как сказал однажды капитан Филиппов. Мы это хорошо знали и остерегались, как умели. Никто из нас ни при каких обстоятельствах не вступал по своей воле в контакт с оперуполномоченными.

В нашем лагере опером МГБ был капитан Колька Широков, родом как будто из Ленинграда. Внешне Широков хорошо «выглядывал» – высокий и стройный блондин с большими голубыми глазами, лицом весьма пригож, но как человек капитан был весьма противный, частенько приходил на работу вдрабадан пьяным, и нельзя было предсказать, что ему взбредет в голову. Его жена – девка-оторва – тоже работала в лагере, вернее, только числилась и получала зарплату, а всю работу делали за нее заключенные.

В одну из ночей нашего ведущего хирурга Ростислава Благодатова неожиданно вызвали к оперу. Свидание с опером всегда неприятно для любого заключенного, а тут еще и ночью... Ростик весь внутренне собрался и приготовился к неприятностям. Вот и дверь к оперу, тишина, ночь... Благодатов негромко стучит по двери костяшками пальцев, молчание, стучит громче – все равно тишина, тогда Ростик тихо открыл дверь и вошел в кабинет, не ожидая приглашения. Капитан Широков, положив голову на стол и раскинув белесую шевелюру, крепко спал пьяным сном... Благодатов постоял-постоял, потом стал кашлять, сперва тихо, потом все громче и громче. Наконец Широков поднял голову и мутными глазами уставился на врача.

– Ты кто такой?

– Хирург Благодатов, прибыл по вашему приказанию.

– Ах да, хирург... Послушай, ты можешь сделать аборт бабе?

– Конечно, могу, – ответил удивленный Ростик, – но мне строжайше запрещено лечить вольнонаемных, и поэтому аборт я делать не буду.

– Да ты знаешь, с кем говоришь? Ты знаешь, кто я? Я старший оперуполномоченный МГБ капитан Широков, я все могу, понял? – заорал вдруг капитан трезвым голосом. – Я могу тебя стереть в порошок, понял? Ты должен срочно, завтра, сделать аборт моей шлюхе, и ты сделаешь ей аборт!

– Нет, гражданин начальник, не имею права, не могу и не буду.

– Нет будешь! И еще как будешь, сволочь! – заорал во весь голос опер и, вытащив из ящика стола пистолет TТ, направил его на Ростика. – Застрелю гада собственноручно! Понял?! Ты завтра же сделаешь аборт моей бабе! Будешь делать, фашистская морда?

– Нет, не буду, – Ростислав был тверд как скала.

Поводив еще пистолет пьяной рукой, капитан вдруг уронил его на пол, голова снова упала на стол, и он захрапел на весь кабинет. Что было делать Ростику? Он стоял и ждал, что будет дальше. Наконец капитан проснулся и с совсем другой интонацией произнес:

– Ну сделай аборт, я как друга тебя прошу, как друга, понял?

Ростислав не понял «друга» и твердо стоял на своем.

– Ну и сволочь же ты, Благодатов, а я-то думал...

Голова его снова упала на стол, и опер заснул уже окончательно. Ростик постоял-постоял, потом подошел к капитану, поднял пистолет, положил в ящик стола и тихо вышел. Пистолет Ростик убрал, потому что если бы в кабинет заглянул кто-либо из воров, то спер бы его незамедлительно. Потом мы, в наши веселые минутки, просили Ростика изображать эту сцену неоднократно, и, хотя актер он был так себе, мы помирали со смеху, зная хорошо обоих действующих лиц.

Рядом с моей фотокомнатой, за стенкой, размещался кабинет другого оперуполномоченного, майора Иванова, из МВД. Надо отдать должное майору – вел он себя вполне прилично, не цеплялся к нам по пустякам. Мы его даже редко видели и ничего о нем не знали. Но опер есть опер, и скоро он дал о себе знать.

Когда мои друзья догадались об «особом» расположении моей фотокомнаты, все они стали мне прозрачно намекать, чтобы я в стене соорудил «ухо», и мы смогли бы получать очень ценную информацию о деятельности оперслужбы и о лагерных стукачах. Идея была, конечно, очень заманчива, и она мне первому пришла в голову еще в процессе монтажа кабинета, но идея эта не была реализована по весьма прос той причине – я считал невозможным подслушивать чужие разговоры, чьи бы они ни были, как считал невозможным читать чужие письма или подглядывать в замочную скважину. Мои друзья поняли меня правильно и перестали приставать с намеками...

Существовали ли в лагерях подпольные организации? Безусловно, существовали. Но эти организации носили чисто национальный характер и преследовали только экономические цели – помогать попавшему в беду или ослабевшему физически от болезни или недостаточного питания товарищу. Такие организации существовали у западных украинцев, советских евреев, у поляков и у прибалтийских народов. Сбивались в тесные кланы и венгры, и чехи, и другие, но их было слишком мало, чтобы они могли что-то предпринять для помощи своим единоверцам. Дело значительно упростилось, когда начали платить заключенным деньги, пошли в ход всякие поборы, собирали деньги и евреи, и украинцы, у кого-то была касса, деньги кому-то шли. Ко мне частенько обращались такие кассиры и просили спрятать довольно крупные суммы (по лагерным меркам, конечно) в периоды повальных лагерных шмонов.

Нередко заключенные заводили разговоры на острую тему – что с нами будет, если возникнет какая-либо непредвиденная ситуация? Все единодушно считали, памятуя опыт немецких лагерей и отечественный опыт в период отступления Советской Армии, что нас, безусловно, уничтожат. Я спрашивал украинцев, а что вы будете делать в этом случае? И все отвечали одинаково:

– Будем драться насмерть, мы к этому готовы.

И я им верил.

Я глубоко заблуждался, считая, что после строительства рентгеновского кабинета моя жизнь в лагере стабилизируется, что мне уже ничего не угрожает и я могу жить спокойно... И в самом деле, моя жизнь по лагерным меркам была необременительной, оставалось достаточно времени для чтения, занятий в самодеятельности, для общения с очень интересными людьми, наконец, срабатывала и моя слава в пределах лагеря и среди вольнонаемных шахты № 40. Все эти обстоятельства в известной мере скрадывали весь ужас моего положения – лишения свободы до конца моих дней... Но оперслужба не дремала, капитан Широков, майор Иванов и капитан Богомолов и иже с ними бдели денно и нощно...

Во время очередного дневного приема больных неожиданно в кабинет ворвался майор Иванов, выгнал всех больных и врача Блятта и запер кабинет на задвижку. Я этого не ожидал, внутренне собрался и приготовился к самому худшему – аресту, карцеру, этапу... Правда, никакой вины я за собой не знал, неукоснительно «держал режим» и не лез ни в какие организации. Майор тем временем начал собственноручно шмонать кабинет, причем, как я успел заметить, на высоком профессиональном уровне – слева от двери и ничего не пропуская. Майор осмотрел и ощупал все шкафы, столы, ящики, тумбочки и кушетки, шарил под столом, осмотрел все карманы бушлата, телогрейки, ватных штанов, перелистал все книги и наконец остановился в нерешительности перед рентгеновским аппаратом – видимо, майор понимал, что, с одной стороны, в аппарате можно спрятать все, что угодно, но, с другой стороны, аппарат сложная электрическая машина, где используется высокое напряжение... не ровен час...

И если говорить честно, опер был недалек от истины – мне частенько приходилось прятать в аппарате конверты с деньгами, бутылки с водкой, письма, фотографии... Все эти запрещенные в лагере вещи приносили ко мне работяги, и разве мог я им в чем-либо отказать? К счастью, в этот злополучный день мой аппарат был абсолютно «чист», но вдруг я кое-что вспомнил и похолодел...