Хельмова дюжина красавиц (СИ) - Карина Демина

…по делу вышло коротко.

Восемнадцатая квартира уже с полгода как пустовала, прежние жильцы, получив внезапное известие о болезни дальней, но весьма состоятельной родственницы, поспешили оной родственнице засвидетельствовать свое почтение. Однако же, рассудив, что в жизни по-всякому повернуться может, за квартиру заплатили загодя.

А и то, отыскать в Познаньске относительно приличное жилье — сложно. В доходном же доме квартиры сдавали еще по божеским ценам, хотя, как признался пан Суржик, вновь заливаясь краской, ему случалось брать на неотложные нужды дома.

Уточнять, куда уходили деньги, Себастьян не стал: без него разберутся.

Как бы там ни было, но сам факт пустой, пусть и оплаченной, но не использующейся квартиры, ввергал пана Суржика в глубокую печаль. Печаль росла, лишая сна и покоя, грозясь несварением, почечной коликой и обострением той болезни, о которой в приличном обществе упоминать не следует… и когда пан Суржик уже почти дошел до состояния депрессии, к нему обратилась некая дама с просьбой весьма интимного толка.

Этой даме требовалась квартира для свиданий…

…нет, не частых, два-три дня в неделю…

И лица оной дамы пан Суржик не помнит. Отчего? Вуаль она носила. А пан Суржик ведь не дурак… нет, можно-то и иначе подумать, но у него чутье имеется, и оно аккурат подсказало, что не стоит за вуаль нос совать…

И при всем уважении к господам полицейским, боле ничем он помочь не способен.

— И когда она должна появиться? — поинтересовался Себастьян, уже понимая, что опоздал.

— Так… — пан Суржик от волнения взопрел, и запах пота смешался с касторовым ароматом мази для роста волос, которую управляющий втирал в намечающуюся лысину дважды в день, как писано было в инструкции. — Так она все… на той неделе пришла и сказала, что в последний раз.

…дама поблагодарила за помощь и понимание двумя злотнями, которые пан Суржик весь день носил у сердца, думая единственно о том, как сберечь их от всеведузщей своей супружницы.

На той неделе Себастьян получил приглашение и пространное письмецо от панночки Богуславы…

…а еще весточку от отца с настоятельной рекомендацией приглашение принять.

Интересно складывается.

— Убирался? — отвлекшись от созерцания бронзовых прелестей статуи, Аврелий Яковлевич повернулся к управляющему. И сам себе ответил. — Нет.

Верно угадал.

— Занят был, — попытался оправдаться пан Суржик и был, наконец, отпущен с приказом немедля принести ключ от нехорошей квартиры.

…первым шел Аврелий Яковлевич, решительно отстранив Себастьяна. Он остановился перед дверью и, сняв перчатки из оленьей кожи, сунул в карман. Неторопливо расстегнул пальто, вовсе не уместное при нынешней жаркой погоде, и оправил полы сюртука. Высокую шапку из каракульчи снял и вручил младшему актору, который этакого высокого доверия не оценил, побледнел и в шапку вцепился, боясь сразу и помять, и измазать ненароком. Ведьмак же, растопырив руки, приник к беленой, самого невинного вида двери.

Управляющий икнул тоненько и был перепоручен тому же младшему актору с указанием глаз с пана Суржика не спускать.

— От же ж паскудина… — пророкотал Аврелий Яковлевич, перехватывая трость и янтарные глаза совы нехорошо покраснели. — Себастьянушка, будь так добр, отойди шажочков этак на десять… а лучше на двадцать…

Спорить Себастьян не стал.

Он попятился, тесня и управляющего, и младшего актора, который, наплевав на начальственное повеление, за паном Суржиком не смотрел вовсе, здраво рассудив, что деваться оному некуда, а вот ведьмачьи штуки — дело преинтересное.

Аврелий Яковлевич руки встряхнул, пошевелил пальцами, словно бы играя на невидимом инструменте, а после вытащил из нагрудного кармана позвонок на цепочке.

— Изыди, — сказал он и ткнул остистым отростком в личинку замка.

И дверь завыла.

Голос ее скрипучий, продирающий до самых костей, набирал силу. И Себастьян, не способный управиться с иррациональным страхом, жался к стене…

…она голосила.

Дрожали стекла, а грязная дорожка попыталась подняться змеей, но оказалось, что сия еще в стародавние времена ее для надежности к полу гвоздиками приколотили. Она дергалась, ерзала, хрустела, раздираемая холодным железом.

Расползалась язвами.

И черным духом древнего капища… кровью завоняло, резко, люто. И от запаха этого тошнота подкатила к горлу. Себастьян зажал рот руками, велев себе успокоиться. Что это он, старший актор, ведет себя, как гимназисточка?

Подумаешь, дверь голосящая?

Куда двери против Аврелия Яковлевича, тот, перехватив тросточку, ткнул дверь, вроде бы и легонько, но доски захрустели. Штатный ведьмак, усмехнувшись, сказал в бороду:

— Шалишь.

Дверь зарычала, прогнулась и… рассыпалась серым пеплом. Аврелий же Яковлевич переступил порог. Крылья крупного хрящеватого его носа дрогнули, а в руке появился платочек, батистовый и с кружавчиками, вида пренесерьезного.

— Себастьянушка, — гулким и подозрительно любезным тоном произнес ведьмак. — Будь любезен, подойди.

Идти не хотелось.

Из квартиры отчетливо тянуло мертвечиной.

— А может, я тут постою, пока вы там… очистите?

Запах был старым, и не запах даже, а… так, премерзейшее ощущеньице, от которого чешуя на шее дыбом становилась.

— Так я уже, Себастьянушка, — почти миролюбиво отозвался Аврелий Яковлевич, полируя платочком навершие трости. Глаза у совы вновь пожелтели. — Большей частью уже… иди сюда, не робей… под юбку лезть не стану.

— Аврелий Яковлевич!

Ведьмак только хохотнул.

Гулко.

Весело ему однако… а вот Себастьяна дрожь от этой комнаты пробирает. И вроде ничего-то в ней особенного нет. Обои темно-зеленые, полосатые… мебель, пусть и не новая, но аккуратная. Козетка, креслица под лампою с абажуром… столик с парой свечей, прикоснуться к которым Себастьяну не позволили.

— Человеческий жир-с, — пояснил ведьмак, добавив одобрительное. — Тонкая работа. Видишь, какой оттеночек розовенький? Значит, с невинноубиенных брали…

Буфет с треснувшим зеркалом, на которое набросили старую простынь. Она сползла, обнажив и зеркало, и трещину, и пару потемневших чашек. Пахло… мертвецкой.

— Ну, Себастьянушка, что скажешь?

— Дурно здесь.

— И без тебя знаю, что дурно. Ты мне покажи, где черноты боле всего…

— Что?

Аврелий Яковлевич, занятый тем, что аккуратно укладывал чужие свечки в личный футляр — а и вправду, чего добру пропадать? — просто ответил.