Регистраторша ЗАГСА. Из дневника киевлянки - Александра Шарандаченко

Андрей вошел в комнату через добрых два часа, умытый, свежий. Поздоровался и сказал:

— Буду на Куреневке три дня. Не спеши все сразу выкладывать, а то еще что-нибудь важное упустишь.

28 июля

Андрей был доволен тем, что мы смогли, успели сделать. Он очень обрадовался, когда я рассказала, что Борис собрал радиоприемник и теперь принимает радиопередачи из Москвы. Не обошлось, конечно, без наставления: «Осторожность и еще раз осторожность! Если немцы обнаружат радиоприемник, погибнет много людей». Андрей рассказал о таком случае в одном из районов: гестаповцы, напав на след радио, какое-то время делали вид, что ничего не знают, а затем арестовали пятьдесят человек и расстреляли их при народе. Вместе со взрослыми погибло несколько детей, школьников.

Я его успокоила: радиопередачи слушает один Борис. От него я получаю записи самого важного — сообщений Совинформбюро. О приемнике известно лишь мне да жене Бориса.

Подумали с Андреем над тем, что можно сделать во время очередной перерегистрации населения, которая надвигается, и как в дальнейшем использовать наличные силы. Он уверен, что подполья в нашем районе нет. Здесь не предпримешь настоящих партизанских действий, так как весь район у гестапо словно на ладони. Поэтому следует действовать самостоятельно, всячески способствуя неудержимому народному сопротивлению.

Сегодня Андрей ушел к Федору, у которого работает связным. Мне он сказал по секрету, что Федор недавно перебазировался в другой район, подальше от Киева.

— Теперь ты подвергаешься меньшему риску, так как я буду появляться на Куреневке еще реже, — сказал Андрей на прощание.

Я не без гордости ответила:

— Первый страх — за себя и за семью — я давно пережила. Теперь — ничего не боюсь.

Рассказала ему, как мама реагирует на возможность ареста учителей:

— Если идет дело к жизни, то выживем, а если к смерти — гуртом легче будет помирать!

Мать нравится Андрею всем: и энергией своей, и веселым нравом, который сумела сохранить до преклонных лет. Мне он внушал:

— Ты у меня сметливая, не робкая. Будь только поосторожнее, чтобы шло «к жизни» и тебе и всем, кто с тобой связан.

Заметив мою улыбку по поводу выражения «ты у меня», спохватился и немного смутился.

Сейчас снова хочется увидеть его и побеседовать о будущих встречах со своими, о Первом мая, Октябрьском празднике.

Ох, должна засесть за дубликаты, а мне не до них. Давай-ка закончу эту работу дома и встану завтра на заре. Сейчас меня тянет к людям, к тем, с кем познакомили меня Борис, Зина, Николай Дмитриевич, Пелагея Дмитриевна.

6 августа

Наступили дни регистрации населения с целью отбора для отправки в Германию наиболее подходящих «роботов» из числа тех, кто нигде не работает. Они должны заменить немцев, призванных в армию с военных заводов и из сельского хозяйства.

В управе шумно: проклятия, слезы, протесты. Напускная покорность и открытое сопротивление, всевозможные уловки для того, чтобы противостоять грозным приказам, которых никто уже не боится.

На регистрацию люди не спешат. Комиссии, работающей в отделе труда, приходится пока что учитывать «забронированных» — имеющих детей, больных, инвалидов. Эти ехать не должны.

На улице — юный, солнечный, сверкающий красками день. А комиссии, судя по всему, невесело. Веник еще больше поседел и побелел от злости, его делопроизводитель, женщина с каменным лицом, спокойно скучает. Немец, член комиссии, скалят зубы молодым женщинам, которые подходят с метриками. Представитель Подольской управы перешептывается с председателем о предстоящем обеде для комиссии. Председатель озабочен: где достать бутылку приличного вина для «дорогого гостя»?

На траве клюют носом два полицая. Их обязанность — сопровождать мобилизованного домой, чтобы он мог взять одежду, а затем отвести его в полицию, откуда уже одна дорога.

Штампами, один из которых удостоверяет «освобожден биржею труда», распоряжается Зина. То, чего она добивалась, сбылось. Сегодня утром, смеясь, шепнула мне: «„Паны“ не ошиблись: поручили печать тому, кому нужно». Ее место — за отдельным столиком, у входа на веранду. То, что Зина комсомолка и скрывает это, уклонившись от регистрации, знаю тут только я.

В бюро у меня немало посетителей. Вполне понятно: записи о рождениях и усыновлениях нужно делать сейчас без промедления.

Нюся сидит в комиссии по отбору возле самого «черта» — немца и на глазах у всех делает вещи, достойные удивления. Сама же внешне спокойна, сосредоточенна, старательна и аккуратна. С Нюсей у Зины тайная связь с помощью условных пометок карандашом на кончике регистрационной карточки. Пометка означает: «Ставь штамп об освобождении от мобилизации…»

Председатель комиссии Веник вызвал меня и спросил:

— Имеют ли юридическую силу ваши временные справки об усыновлении?

— Конечно. Это вполне законный временный документ, который надлежит в соответствующий срок обменять на постоянный, — ответила я официальным языком. Ответила уверенно, твердо, но почувствовала, как на какое-то мгновение сердце затрепетало. На одно только мгновение.

10 августа

Проснулась от кошмарного сна — век бы не видеть такого. Пес приволок во двор голову с густой черной шевелюрой. Это — из Бабьего Яра, подумала, не иначе.

Испачканная почерневшей кровью и землей, с закрытыми глазами, голова страшна. Видится мне: открываются и гневно горят глаза, раскрываются уста и произносят голосом, леденящим кровь в жилах: «Ожить, хочу ожить! Бить их, палачей, гнать, уничтожать…» Встаю, зажигаю коптилку, но из угла по-прежнему глядят страшные глаза.

Чтобы избавиться от кошмара, одеваюсь, беру ручку и сажусь к столу. Который час? Должно быть, за полночь. До рассвета еще далеко. За окном густой мрак. Припоминается вчерашний рассказ женщины, приходившей в загс с тремя детьми:

— Одних детей хоть дома не оставляй. Вот этот — малышка, ему всего два годика — многого еще не понимает. Как-то прихожу и вижу: наша собака Зевс играет мертвой головой, а он спокойненько сидит рядышком. А Таиску водой отливала, так она испугалась. Ей уже седьмой.

Таиска сидела в бюро на диване, а малышка что-то мудровал возле дверей, радуясь, что твердо стоит на собственных ногах. Девочка бледна до прозрачности, личико у нее какое-то недетское, задумчивое.

На руках у матери грудной младенец.

Зарегистрировать его рождение она пришла с опозданием больше чем на шесть месяцев, и нужно было взять с нее штраф. Да и занести в книгу запись о рождении можно лишь с особого разрешения городской управы. Женщина начала просить, чтобы я это сделала без хлопот для нее. Я предложила исправить в справке врача дату рождения мальчика. Это легко было сделать, так как месяц рождения был обозначен не прописью, а римской цифрой. Она, смеясь, согласилась: «Моложе будет! Сделайте, сделайте так, а то, пока соберусь в город, пройдет еще полгода!» Говорю ей: «Ведь все равно придется когда-нибудь менять метрику на настоящую, на нашу. Тогда и скажете точную дату рождения».