Регистраторша ЗАГСА. Из дневника киевлянки - Александра Шарандаченко

— А я вас знаю по Пуще…

— А вы же моя соседка.

Робость девушек постепенно исчезла. Теперь они полны оживления.

— Садитесь и рассказывайте…

Уселись на диване рядышком. Глаза заблестели надеждой, щеки от волнения раскраснелись.

Начала Галя Середницкая:

— Если вы нас сейчас не обвенчаете, мы пропали. Послезавтра надо показать броню или выехать в Германию.

— А где же ваши женихи?

— Нет женихов, в том-то и дело.

— А что же есть?

— Паспорта. Смеемся все вместе.

Галя говорит, а у тех двух — веселые чертики в глазах. «Женихи»! — товарищи по школе. Венчаться еще не собираются, молоды, но великодушно разрешили, если уж так нужно, считать их женихами и дали свои паспорта. К тому же отметка о вступлении в брак и им пригодится: за женатых хотя и возьмутся, но не в первую очередь. Хлопцы эти работают до сумерек, возвращаются поздно, и прийти в загс никак не могут.

— Они знают вас и очень-очень просили помочь нам. Мы приходили в субботу, но вы были не одни в загсе. Хотели домой к вам зайти, но как-то постеснялись. Сегодня вот рискнули.

— А если сегодня дадите свидетельства о браке, завтра утром у нас уже будет броня…

— Вы не откажете нам, не можете отказать, не должны… — говорили, волнуясь, девчата.

— Показывайте паспорта «женихов»! — предлагаю приподнятым тоном.

На столе передо мной появились три «паспорта» — оккупационные справки. Раскрываю их и по фотографиям узнаю двух своих учеников. Третьего не знаю.

— Садитесь и молчите. Буду венчать. Но сначала скажите, как вас записывать. По всем правилам, на случай возможной совместной жизни, или только для брони?

— Для брони, только для брони. Наши родители знают об этом и слезно умоляют сделать именно так.

— Добро, — говорю я решительно и наказываю: — Свидетелем будет ваша порядочность, а скрепят все молчание и мои печати. Запомнили?

— Запомнили, навеки запомнили.

— Этого не нужно. Запомните на время оккупации.

— Хорошо: на время оккупации, свидетелем — наша порядочность, а скрепляют все молчание и печати, — хором повторяют «невесты», не спуская с меня глаз.

— Раз вам нужны лишь метрики и печати в паспортах, записи в книге делать не буду. Или сделать? — проверяю их еще раз.

— Нет. Ни хлопцам, ни нам это не нужно, а для вас лишняя писанина будет, — отвечает за всех Галя.

Беру нужные метрики из запасных, которые целиком мне принадлежат, и оформляю документы. Девчата притихли, ждут. Вот уже проштампованы паспорта. Теперь к ним лишь справку с места работы «мужей» — и броня, можно считать, в кармане.

Девчата бросаются ко мне, обнимают и целуют. Я с трудом успокаиваю их. На прощание говорю:

— Если я вам еще раз понадоблюсь — заходите. Задумаете спасти кого-либо таким же способом — приведите. Условия знаете.

Они переглянулись, и я поняла: есть кто-то на примете. Что же, хорошо!

Ушли. Но вскоре вернулась Галя.

— Забыли что?

— Нет. — Она покраснела, смутилась, а затем торопливо промолвила: — С нами были наши мамы, ждали около ворот. И они очень просят вас взять вот это для детей. Вместо каравая.

— Что это?

— Немножко печенья. Мама моя испекла. Детишкам вашим будет радость. Верьте, это от всей души.

И смотрит на меня так, что отказаться невозможно.

Отдав пакет, Галя убежала, пообещав навестить меня.

Держу в руках печенье. Представляю себе глаза Маринки, Юрика и Василька, когда увидят это добро.

Домой идем с Зиной. Надо спешить на огород, а то сорняки уже гудят, как говорит мама.

Гаснет день. Завтрашний положит начало второму году войны. Но в каждом начале должен быть конец — это же диалектика. Далеко ли до него?

26 июня

Три часа.

Полчаса тому назад были минуты, которые хотелось остановить, растянуть в часы, дни: били бешено и испуганно зенитки, гудели, завывая и захлебываясь от злобы, «длиннохвостые», вылетевшие в дозор. А где-то высоко летели наши самолеты.

Незаметно, украдкой, под каким-нибудь предлогом, молодежь выбегала во дворы и смотрела в небо. Наклеив на дверь бюро записку: «Сейчас вернусь», вышла и я, направляясь к террасе.

Зенитки замолкли. «Длиннохвостые» куда-то исчезли. И небо было чистое, близкое, свое. Люди поднимали к нему головы и, переглядываясь, тайком улыбались. Как не хочется идти в бюро!

Глаз не оторвешь от неба. Вон там, за этим высоким и недосягаемым завитком дымчатого облачка, промчались они, наши самолеты, промелькнули короткой надеждой и исчезли.

В помещение бюро торопливо вошла Нюся:

— Слышали?

— Слышала.

— Видели?

— Нет. А вы?

— Была как раз во дворе. Высоко, очень высоко, около самого солнца, летали они, наши ястребки!

— Мы для них еще далекий-далекий тыл…

— А через год они будут появляться чаще. Ой, будут, вот увидите!

Нюся исчезает, появляется Зина. И снова звучит:

— Слышали? Видели?

Но это оживление вновь омрачали смерти. Они напоминали, что радость еще преждевременна и не все доживут до дня освобождения.

За какой-нибудь час зарегистрировала четыре смерти. Повесилась, не желая служить Германии, Галя Федосеева; изорван в клочки миной восьмилетний мальчик; подкошен болезнью М. Д. Корниенко. А учителя Матвея Ефимовича Пономаренко, моего бывшего коллегу по 4-й школе, постигла страшная смерть. Он был зарезан в Пуще-Водице, возле бывшего первого детского санатория. Кто будет сейчас искать убийцу?

Оттого что не терпится как можно скорее вырваться на огород, в сад, минуты тянутся невыносимо медленно, но вот наконец-то можно уходить. Я уже закрывала бюро, когда какая-то женщина попросила:

— Примите меня.

Зашли в комнату. Вынимаю книги, чтобы в одной из них сделать запись.

— Что у вас? Рождение?

Не голосит, не каменеет, не замирает, — значит, рождение, или, может быть, будет иной разговор? Присматриваюсь — незнакомое лицо.

— Впишите, пожалуйста, в паспорт моего ребенка.

На руках у этой миловидной, хотя и очень бледной женщины завернутый в белое младенец. Почему-то глаза мои задержались на небрежно застегнутой кофте. Должно быть, кормила малютку где-то наспех, перед тем как зайти ко мне. Она перехватила мой взгляд, застегнула кнопки на блузке.

— Метрику носить с собою жалко — истреплется, а без нее могут схватить во время облавы и послать на работы куда-нибудь к черту в зубы или же в Германию. А как докажешь без метрики или без записи в паспорте, что у тебя ребенок?

— А где ваш муж?

— Где же? Воюет. А Володю вы же и регистрировали.