Запах снега - Юрий Валин

— Чего молчишь?! — всполошился Лит. — Где ранило?

— Да сбоку задел. А молчу я, чтобы не мешать тебе по бабам бегать.

— Дурень ты северный. Скидай куртку.

Ёха, кряхтя, возился с одеждой. Лит, отирая руки чистым снегом, мельком взглянул на ведьму. Лежала, как положили, — скорчившись, руки сцеплены под грудью. Лицо безжизненное, видать, истощена до края. Того и гляди, кончится.

Ёха неудобно присел на сани.

— Пырнул он тебя узко, да крепко, — с тревогой сказал Лит, оглядывая сочащуюся кровью рану. — У тебя весь бок в крови.

— Залепи чем-нибудь. Зарастет. И хуже бывало.

Лит обернулся, словно толкнули. Ведьма смотрела пристально, взгляд еловых глаз в окровавленный бок северянина уперся. Завозилась, освобождая руку. Лит онемел. Два пальца ведьмы, большой и указательный, казались пальцами как пальцами, разве что чуть розовее ладони. Но три остальных… бесформенные, буро-синие, с торчащими чешуйками ногтей. Пальцы, и тоненькие девичьи, и жуткие уродцы, сложились в непонятный знак.

— Ты чего это? Холодно. Снегом, что ли? — заерзал Ёха.

— Не снегом, — пробормотал Лит.

Струйка крови иссякла, на спине, чуть ниже торчащих ребер, осталась лишь запекшаяся корка.

— Чего там, а? — обеспокоился Ёха.

— Нормально, — Лит принялся заматывать рану чистой тряпицей из ведьминого мешка. Сама ведьма лежала неподвижно, темные длинные пряди выползли из-под капюшона, глаза закрыты. Углежог подумал, что и закрытые они остаются еловыми, вон, ресницы у ведьмы тоже колючие, точно хвоя молодая.

Ёха непременно хотел за вожжи взяться.

— Лежи, — строго сказал Лит. — Сам справлюсь. Ты как баран — то тебе в зубы, то по зубам. То по хребту, то пониже. И как еще ходишь по миру?

— Я живучий, — обиженно сказал Ёха. — А с лошадьми ты не справишься.

Лит справился — взял вороную под уздцы, да повел. Лошади шли охотно. Неожиданно послушался стук копыт, — сани догнал саврасый.

— Вот умница, — обрадовался Ёха. — Допер, что лучше с нами, чем волкам в зубы.

Лит привязывал мерина к остаткам задка, когда северянин тревожно зашептал:

— Ты посмотри, жуть какая!

Капюшон соскользнул с лица ведьмы. Видно, она совсем обеспамятела — лицо разгладилось, помолодело. Но в приоткрытом рту виднелись зубы: все как один темные, страшные, цветом схожие с бурым болотным илом.

— Вот девке не повезло, — пробормотал Ёха. — Надо же.

— Ты смотри с саней не свались, — Лит прикрыл лицо ведьмы. — Зубы и зубы. У тебя у самого трети зубов нет, да в боку дырка. А я воняю. У каждого свои болячки.

— Я молчу. Только жутко, — северянина передернуло.

Ёха молчал-терпел, только вожжи придерживал. Только когда потянуло дымом, сказал:

— Слышь, Лит, а в город-то нам соваться нельзя. Мигом вычислят. У Светлых здесь людей хватает.

— Я уже сообразил, — буркнул Лит. — Сам схожу, имущество захвачу. Подождешь за воротами.

— Так нам сейчас и на Дубник идти резона нет. Мы же растрезвонили повсюду куда собираемся. Догонят.

— Понятное дело. К Тинтаджу двинуть придется. Там и людей на тракте побольше. Затеряемся.

— А ведьма? — в ужасе спросил Ёха. — Ее с собой потащим?

— На ближайшем хуторе оставим. Серебра дадим, пусть выхаживают. Не пропадать же человеку.

— Да какой она человек? Ты глянь — ведьма стопроцентная, пробы ставить некуда.

— Знаешь, ты ее ведьмой лучше не называй.

— Ни хрена себе! А как ее именовать? Барышней гнилозубой?

— Насчет зубов — невежливо. И не ведьма она, скорее всего. Ведьмы — человеческие женщины. А она, по-моему, иная. Из скоге, или из боуги. Дарк — одним словом.

Ёха помолчал, потом буркнул:

— Знаешь, ты в городе не сильно-то задерживайся.

Вернулся Лит быстро. В коробе за спиной посапывал Малый, очевидно, довольный, что в путь тронулись. Лит тоже посапывал-покряхтывал, — кроме живой обузы, волок пожитки, да еще провизию, всё, что успели в путь заготовить.

Ёха кособоко топтался у лошадей:

— Ага, из харча ты, вроде, ничего не забыл. Тронулись, что ли?

Заскрипели по снегу полозья. Ёха украдкой глянул на завернутую в плащ ведьму и шепнул:

— Даже не ворочалась. Сдается, нам ее еще и хоронить придется. Ты знаешь ритуал какой-нибудь? А то и мерзлая за нами следом потащится.

— Не гони. На ферме добрые люди ее выходят. За денежку и такого оборванца как ты вполне можно пристроить.

Трактир подвернулся вовремя. Второй день холод наваливался так, что путники всерьез волновались за лошадей. Когда выехали к Околесью, выбора не оставалось. Деревня оказалась небольшой, с единственным трактиром, — опять же, выбирать не из чего.

Лит свалил у очага вещи и замер, кожа отказывалась воспринимать окружающее тепло. Малый урчал в коробе, стукался макушкой о крышку, просясь на волю.

Ввалился Ёха, скинул рукавицы и сунулся к огню:

— Ух, благодать! Конюшня у них тоже ничего, теплая.

— Еще бы, за такие деньги.

— Да, дерут три шкуры. Натуральное кулачье, — согласился северянин. — В другой раз поговорил бы с ними по душам. Ты чего пионерию не выпускаешь?

Лит извлек из короба Малого, развернул меховое одеяло. Дитё ухнуло и радостно поползло к очагу. Опекун ухватил пятку в теплом бесформенном чулке:

— Стой. Дай шапку развяжу…

За спиной двенадцать дней пути. За это время лишь трижды, если не считать заставы у реки, встречали людей. Обогнали два обоза, что шли к Тинтаджу, да навстречу прошел благородный лорд с охраной. Погода, за исключением последних дней, путешествию благоприятствовала. Особых неприятностей не случалось — лесные волки повертелись вокруг, да сами ушли. Одинокого горного волка-переярка пришлось зарубить, — вознамерился ночью мерина зарезать. Дурной зверь привязался, в заднюю лапу подраненный. Видать, со стаей запоздал соединиться, или даже этих горных хищников кто-то сумел потрепать. Слава богам, что один пришел. Шкура теперь на санях ехала — мягкая, с проседью благородной, хотя до взрослой особо ценной белизны переярок так и не дожил. Но успел Ёху за ляжку цапнуть. С северянином вечно так — сам не свой будет, если целым останется. Благо, горный зверь ногу заодно с ножнами меча прихватил. Кость уцелела, а лопнувшие ножны и починить можно.

— Денек нужно передохнуть, — Ёха, прихрамывая, прошел к очагу, подхватил Малого. Посадил рядом на низкую лавку: — Точно говорю, а, боец?

— Са-Са! — с готовностью согласился Малый.

Лит насуплено смотрел на мудрых спутников, — оба хихикали, разве что слюни не пускали. Малый сражался с рукой Ёхи, гнул вечно поцарапанные и обожженные пальцы северянина. Даром что малолетний, надувается вояка так, что кажется, ладонь напополам раздерет. Дурацкая забава. Порой и не разберешь, кто из этих двоих старше.

Отдохнуть было бы неплохо. Такой серьезный мороз — для конца осени редкость. Только в трактире серебром придется расплачиваться. Имеет ли смысл, когда до Тинтаджа каких-то пять дней пути осталось? Хотя с морозом не пошутишь. Но здесь, в трактире, еще и с расспросами пристанут. Любому интересно, с чего это дурные селяне втроем в такую даль двинулись, да еще дитё потащили? Местные разве что на соседний хутор или в деревню рискуют отправиться, да с тем расчетом, чтобы в светлое время дня уложиться. Правильно, конечно. Врать трактирщику придется. Собственно, Лит уже наврал. Привык как-то незаметно чистые выдумки прямо в глаза людям говорить. Даже гладко получается.

— Ёха, ты опять моим братом именуешься. Этот балбес слюнявый — понятно кто. Не сболтни лишнего.

— Мы сболтнем? Да не в жизнь. Мы конспирацию очень даже понимаем, — пробормотал северянин, не отвлекаясь от борьбы. — Болтунов у нас нету.

— Са! — заверил Малый, сражаясь с заусенистой «козой» старшего дружка.

— Болтуны у нас есть, — проворчал Лит. — Не вздумай про короля чего-нибудь ляпнуть. И про доходы не спрашивай. С обозниками опять лишнюю болтовню развел.

— Подумаешь, уже и условиями труда поинтересоваться нельзя. Сходи лучше свою проведай. А то она учудит чего…

Лит свирепо глянул в затылок другу. Уж кто не учудит, так это «она». И нечего глупые шутки шутить. «Твоя», понимаешь. Нелепый намек.

Попутчица затихла в соседней коморке. Спит, наверное. Она целыми днями спит, — в санях, и на ночевках в шалашах из лапника. Должно быть, с болезни такая сонливая. А может быть, от рождения. Спит — молчит. Ест — молчит. Просыпается — тоже молчит. Ёха уверен, что ведьма немая. Лит помнил, что говорить девка вроде бы умеет. Вот только, не совсем ли она спятила?

Черноволосую было жалко. Тощая как палка, изнуренная. Даже не тень, половинка тени. И Малый спутницу тоже жалел. Когда она в первый раз смогла сесть у костра, и из-под капюшона высыпались длинные черные волосы, Малый озадаченно повернулся к опекуну и неуверенно поинтересовался: