Следователь и Колдун (СИ) - Александров Александр Федорович

Так что к настоящему моменту Гастон с нетерпением ждал осени, когда он, наконец, сможет вернуться в Академию и продолжить обучение, а чтобы не терять хватку донимал Фигаро на предмет тренировок. Правда, вот уже почти две недели «тренировки» заключались в ловле рыбы, поглощении огромного количества еды и обильных возлияниях на природе.

…Народу на улицах Топкой Пали было не так чтобы очень много, но те селяне, что попадались следователю на глаза, не выглядели особо запуганными. Моложавые девахи таскали воду из колодца (ведра были таких чудовищных размеров, что, казалось, жалобно поскрипывающие коромысла сейчас просто сломаются), на немногочисленных огородах пропалывали грядки, троица охотников, перешучиваясь, сидела на завалинке вычищая и смазывая ружья; одним словом, никаких следов катастрофы следователь не заметил.

«Значит, какая-то ерунда, — подумал он, — кровососка, пиявка, а, может, Ночной Летун повадился. Хотя странно, конечно: в подобных местах народ отлично знает, что делать в таких случаях. Да и местная травница, скорее всего, ведьма без лицензии. Так за каким чертом я им сдался?.. Интересно, черт возьми! Чую, ждет нас с Гастоном настоящее приключение. И это замечательно — не все ж время бить баклуши и жрать водку…»

…Как оказалось, большая часть жителей Топкой Пали собралась в Общей избе. Это помещение, служившее в деревеньках подобным этой чем-то вроде городского клуба, было полностью забито людьми: сельские вдовушки с волосами до плеч, как велит традиция, важные старики с окладистыми бородами и длиннющими висячими усами и неизменными трубками в желтых, но все еще крепких зубах, охотники с покрытыми шрамами руками и обветренными лицами, молча мутузившие друг дружку дети (для них в углу было сооружено нечто вроде манежа с низкими деревянными бортами) — в Общей избе было не продохнуть. Однако как только староста Бровар — высокий тощий старик в такой же соломенной шляпе как и у Фанфурия, одетый в вышитую рубаху, тканые штаны и кожаные сапоги — хлопнул ладонью по столу, все немедленно затихли и уставились на вошедших. Даже дети мгновенно перестали драться и во все глаза смотрели на следователя и старшего администратора.

Староста оказался мужчиной дьявольски проницательным: он мгновенно организовал для гостей самые лучшие места у своего стола — низенького и колченогого (Фигаро поначалу даже не понял, как за таким сидят, однако когда ему принесли сшитый в виде груши мешок набитый ароматными травами пришел в полный восторг: эта штука была страсть как удобна). Более того, одного взгляда черных как смоль проницательно-ехидных глаз Бровара хватило чтобы понять, что следователь и администратор страдают «утренней маетой опосля перепою». Щелчок пальцев — и в откуда-то, похоже, из-под земли, тут же возникли две молодухи, мгновенно покрывшие стол скатертью на которой, словно по мановению волшебной палочки, появилась запотевшая бутыль, стаканы и малосольные помидоры («…нельзя с похмела жирного, господа хорошие, вот нельзя и не просите — не дам! А вот бурячихи да под помидорчик — дело святое…»).

Опрокинув стакан, следователь почувствовал, как к нему возвращаются желание жить и острота мышления. Он с огромным удовольствием высосал помидор, облизнулся и благодушно произнес:

— Так что, господа любезные, у вас тут приключилось?

Общая изба мгновенно взорвалась целой канонадой голосов. Все орали, перебивая друг друга, злясь, что их не слышно и тратя больше энергии и сил не на то чтобы донести до следователя какую-то информацию, а на то чтобы заткнуть соседа. Это до такой степени напоминало законотворческий процесс в Имперской Коллегии, что Фигаро испытал рассеянный приступ дежа вю.

Староста, однако, молчал, устало рассматривая потолок. Он, похоже, понимал: людям нужно поорать. Именно поорать — выплеснуть накопившееся напряжение, дать волю чувствам, потрясти кулаками.

Но в меру. Минут через пять, когда гомон, в котором следователь мог различить только слова «свадьба», «колдовство», «лиходейство» и «страх лесной», достиг своего апогея, Бровар снова легонько хлопнул ладонью по столешнице.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

Жест этот, должно быть, имел некое особое влияние на жителей Топкой Пали, поскольку все разом заткнулись — точно кто-то выключил патефон. Бровар плеснул себе самогону, выпил, степенно закусил и негромко сказал:

— По одному. И не орать, а то непонятно ни хрена.

…Нет, перебивать друг дружку они не перестали, но ор превратился во вполне себе связное повествование, где рассказывали более-менее по очереди, а перебивали друг дружку лишь для того чтобы поправить или дополнить. Тем не менее, повествование о недавних событиях в деревне все равно заняло минут сорок, в течение которых Фигаро узнал следующее.

Через неделю, аккурат на Летнюю Полуденную, в Топкой Пали должно было произойти знаменательное событие: кузнецова дочка, великолепная Искра, должна была, наконец, выйти замуж. Искра была очень хороша собою, но нраву ветреного и необязательного, поэтому умудрилась к своим двадцати двум годам разбить сердца половины мужского населения деревни. В конце концов, регулярные мордобои и серенады исполняемые под его забором осточертели кузнецу (больше всего страдавшего именно от серенад, поелику деревенские охотники отличались зычными голосами и полным отсутствием слуха), поэтому он, в конце концов, дождавшись положенных «двадцати и еще двух» лет своей дочки немедленно сосватал ее сыну своего давнего друга-скорняка Бушли, молодому Петру Бушле. Выбор был тем более обоснованным, что молодой Бушля одной рукой гнул подковы и убивал быка ударом промеж глаз, так что вопрос с воздыхателями ветреницы-Искры решался автоматически.

Новоиспеченная невеста была довольна: Бушля был красавец, каких мало. Деревенские кумушки тоже украдкой возносили благодарственные мольбы предкам: им уже порядком надоело лечить внезапно приключавшиеся приступы страсти у своих благоверных мужей заговорами и кочергами. Доволен, понятное дело, был и сам кузнец, и все шло как нельзя лучше, если бы не далее как позавчера вечером не приключились в Топкой Пали события как столь же трагические сколь и мистические.

…На закате, когда солнце только-только опустилось за кроны деревьев, Искра с ее подругами сидели на крылечке дома кузнеца, лузгали семечки и болтали о всякой ерунде. Ничего не предвещало беды, когда вдруг со стороны леса налетел ледяной ветер, от которого мгновенно увяли цветы у кузнецова дома, что-то громыхнуло, и из-под земли поднялась черная туча, которая тут же обратилась чудищем вида престранного: высокая фигура в драном темном плаще под которым не было ничего кроме клубившегося облака пыли и пылающим черепом вместо головы. Подруги Искры и ахнуть не успели, как дочь кузнеца с визгом взмыла в воздух, скрученная по рукам и ногам черными текучими нитями, а существо похожим на гром замогильным голосом прогрохотало:

«Ваша Летняя Королева будет ждать в замке Шератон. И пусть за ней приходит могучий колдун, или не приходит никто!»

— Стоп! — Фигаро поднял руку, прерывая рассказ. — Спасибо, пока хватит! Вы, староста, и вы, господин Фанфурий, проводите нас на место… хм… происшествия. И пригласите заодно любого непосредственного свидетеля тех событий — чем моложе, тем лучше… А, и бутылку я захвачу с собой, если вы не против…

— …Вот где это случилось, — прошептал Гастон, нервно облизывая пересохшие губы.

Кузнецов дом выглядел добротно: ладный, крепкий, построенный, похоже, не так давно, с недавно перекрытой крышей ярко-оранжевой черепицы, высокой стрехой, надежной дубовой дверью, изразцовыми ставнями (опытный глаз следователя мгновенно распознал в аляповатых, на первый взгляд, узорах, хитрую вязь защитных рун — от сглаза, от бледной немочи и от вредоносных мелких Других), и похожим на удивленно открытый глаз слуховым окном дом излучал ту же самую ленивую летнюю благость, что и вся деревня. Его явно не коснулось дурное колдовство, а между тем, этим самым колдовством провонял весь дворик перед входной дверью.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

Две аккуратные клумбы под окнами, не так давно сплошь заросшие цветами теперь являли собой удручающее зрелище: растения почернели, пожухли и более напоминали скрученную в кольца вороненую колючую проволоку. Огромные подсолнухи за прикрытой от дождя деревянным навесом аккуратной скамейкой печально поникли, а на травяном пятачке у самого дома виднелись странные темные прошлепины — словно чернила кто-то разлил на зеленый бархат.