Воспоминания - Альфред Тирпиц

3

В сущности каждый военный корабль, строившийся на земле вне пределов Англии, являлся для нас преимуществом, ибо укреплял равновесие сил на море. Всемогущество англо-саксов на море и во всем свете до мировой войны еще не было объявлено священным. Подобно тому, как, например, Болгария и Румыния могли наряду с великими континентальными державами создавать свои собственные армии, которые, не имея самостоятельного значения, были, однако, способны приобрести большое значение в качестве союзников, так рядом с британским флотом строились малые флоты, приобретавшие известное значение в связи с высказанной Бисмарком идеей союза{106}.

Раз монополия Англии на морях была признана, становились невозможными не только всякое строительство флота, не только всякая самостоятельная политика, но, позволю себе сказать, также и всякое чувство независимости других народов. К чему же тогда строили корабли Япония, Франция, Россия и Америка, к чему строили их Италия и малые государства? Если говорят, что было все равно бесполезно вступать в соревнование с самой могущественной морской державой мира, то, значит, для всякого государства было совершенно бесцельно иметь флот.

Собственно говоря, нет никакого основания считать, что интересы народов на море не могли быть приведены в такое же взаимное равновесие, как на суше. Конечно, в военном отношении сильнейший на море благодаря господству над неограниченными пространствами имеет гораздо больше преимуществ, чем сильнейший на суше. Но его всемогущество может быть сломлено благодаря военному счастью, которое в морских сражениях играет еще более решительную роль, нежели в сухопутной войне, а также благодаря заключению союзов. Я стоял на той точке зрения, что политики строительства флота и заключения союзов должны взаимно дополнять друг друга: без взаимной связи они теряют свою сокрушающую силу. Однако карта союзов имела различный вид в зависимости от того, рассматривали ли мы ее с точки зрения мировой и морской политики или с точки зрения традиционного четырехугольника Берлин – Париж – Вена – Петербург, который ограничивал обычный горизонт германской дипломатии. С первой точки зрения некоторые мелкие государства могли стать важнее, нежели иная старая великая держава.

Союз с Германией приобрел ценность для государств, отделенных от нас океанами. Поскольку настоятельная необходимость, которая заставила нас строить флот ради сохранения нашего престижа на морях, вполне соответствовала интересам всех неанглийских держав, строивших флот, руководителям нашего государства следовало бы, если они не хотели сами обесценить строительство флота, отчасти расширить, а отчасти ограничить свои цели, исходя из этого нового кардинального пункта.

Детальное рассмотрение каждого промаха нашей дипломатии завело бы нас слишком далеко. В нашем положении уже один сколько-нибудь сильный союзник, морские вооружения которого нам следовало всемерно усиливать – будь этим союзником Россия или Италия, – имел бы решающее значение. Дружественный нейтралитет Японии, вероятно, предотвратил бы взрыв мировой войны. Надежный нейтралитет России в англо-германской войне при том состоянии, которого достиг наш флот к 1914 году, был бы совершенно достаточным для того, чтобы дать наступательному настроению нашего флота по отношению к Англии полную свободу в материальном и духовном значении. Чтобы судить о том, какой козырь давал тогда флот в руки деятелей дипломатии, нужно вспомнить, что вследствие вызванной нами концентрации английских морских сил в Северном море английское господство в Средиземном море и восточно-азиатских водах было фактически сведено на нет. Наша тогдашняя политика союзов потребовала от германского флота только спасения Дарданелл, форсировать которые британский флот не сумел вследствие того, что слишком большая часть его сил была скована в Северном море. Вся польза, принесенная Австрией нашему флоту, заключалась в том, что он имел ремонтную мастерскую в Поле и базу в Катарро. Мы вступили в войну, в которой германский флот противостоял морским силам всего мира, имея союзников, совершенно бессильных на море и отвлекавших нас от подлинно мировой политики.

Не только Германия, но и большинство неангло-саксонских народов, которые позволили впрячь себя в английскую победную колесницу, вышли ослабленными из мировой войны. Более отважная и осмотрительная политика Германии (при всей нашей робости мы были неосторожны) позволила бы так использовать ценность союза с нашим флотом – единственный козырь, которым при нашем географическом положении мы обладали в международной политической игре, – что мир был бы обеспечен во всем мире. Поскольку наша дипломатия не была способна сделать это, связь между политикой союзов и морском политикой, а следовательно, и концентрация наших средств и целей не была осуществлена.

Между прочим мы должны были бы делать все возможное, чтобы приобрести дружбу соседних с нами мелких государств. С точки зрения морской политики более тесные связи с Данией могли принести величайшую пользу; в этом отношении они были важнее, чем, например, союз с Австрией, и я был бы готов ради морского и экономического соглашения с этим родственным германским народом пойти даже на территориальные уступки и тем вернуть нам расположение датчан. В беседах с герцогом Глюксбургским, находившимся в родстве с датским королевским домом, я с разных точек зрения развивал мысль о пересмотре Пражского мирного договора. Он уже около десяти лет придерживался того взгляда, что Дания, без сомнения, выиграла бы от соглашения по вопросу о так называемых готских землях Северного Шлезвига. Служебное положение не позволяло мне уделять много внимания этим взглядам частного лица. Само собой разумеется, что указанное соглашение должно было иметь предпосылкой соответствующие уступки со стороны Дании. Если же Дания еще раз, как в более отдаленную эпоху, когда Германия была повержена во прах, рассчитывает использовать наше несчастье к собственной выгоде, то пусть она вспомнит, как эта эпоха закончилась при Дюппеле{107}, и пусть не рискует еще раз оставить рану в сердце немецкого народа.

Я желал, чтобы интересы частных лиц скандинавской, швейцарской и голландской национальности встречали в той мере, в какой это было желательно им самим, тактичную поддержку со стороны наших заграничных представительств и чтобы эти последние относились к ним, как к немцам. Эти маленькие, но столь важные для нас, как и для всего мира, государства сами дружески приветствовали бы усиление нашего могущества, если бы они были уверены, что при всяком затруднении найдут в нас опору, и если бы мы облегчили им возможность видеть в нас искусных и неутомимых выразителей идеи «Европы». Во время своего пребывания в Берлине Рузвельт как-то сказал мне: Вам бы следовало взять Голландию. Это был, конечно, плохой совет; правильным для нас было как раз обратное. Мы должны были не завоевывать мелкие государства, имевшие значительные интересы на море, а привлечь их на свою сторону, дав им гарантию в том, что их свобода, важная также и для нас, будет надежно обеспечена от поползновения всемогущих англо-саксов.