Воспоминания - Альфред Тирпиц

Когда меня приглашали высказывать мои политические взгляды, я советовал: 1) всячески сохранять мир, благодаря чему мы ежегодно выигрывали, тогда как в случае войны мы могли бы выиграть мало, зато рисковали потерять все и 2) избегать всяких инцидентов, которые могли произойти вследствие грубостей, особенно невыносимых для англичан, или вследствие вызывающего образа действий. Упрочение же нашего юного мирового могущества я усматривал в политике равновесия на море. Поэтому я сожалел о том, что мы связали себя с Австро-Венгрией на жизнь и на смерть, хотя эта держава не имела никакого значения на море, а также взирал не без опасений на нашу балканскую и восточную политику, которая несла для нас с собой опасность запутаться во второстепенных вопросах из романтических побуждений. То, что Англия при случае советовала нам использовать для своей экспансии этот черный ход, только укрепляло нас в указанном убеждении. Мы должны были, напротив, сосредоточить все свои силы на том, чтобы держать для себя открытым парадный ход в мир – Атлантический океан, хотя необходимая для этого предпосылка – прочный мир на материке – при наших тогдашних отношениях с Францией всегда мог быть нарушен. Я не считал нас достаточно сильными для того, чтобы одновременно с затруднениями, которые испытывала наша политика вследствие соперничества с Англией на мировом рынке, заниматься еще Багдадской дорогой, сулившей гораздо меньше пользы для общих интересов народа, чем для отдельных хозяйственных предприятий. В особенности же я боялся того, что если наша политика не будет направлена на самое существенное, то мы потеряем доверие тех держав, от которых, по моему убеждению, зависело положение: России и Японии.

2

Развитие принципов Бисмарка, касающихся наших отношений с Россией, применительно к современным условиям было, по моему мнению, главным условием успешной внешней политики. Мы должны были установить пункты, в которых неизменные интересы России не сталкивались с такими же интересами Германии, и пойти России навстречу. Мне неизвестно, была ли предпринята хоть одна энергичная попытка в этом направлении до войны; об одной акции, предпринятой во время русско-японской войны и с самого начала не сулившей успеха, я буду говорить ниже.

Обычно же наши начинания сводились к встречам монархов, которые, правда, имели известное значение для поддержания старых династических традиций. Однако другие средства, например использование прессы, не применялись. Стремление Российской империи к земельным захватам даже и после образования Антанты неизбежно сталкивалось с путями развития британского могущества. А тут мы еще самым несчастным образом вклинились с нашей линией Берлин-Константинополь-Багдад{98}. За отказом от договора перестраховки (1890 г) последовало заключение франко-русского союза. Нарастал панславизм, своим острием обращенный против Австрии и нас. Все же сохранились еще многообразные и крепкие традиции русско-германской дружбы и общие интересы. Особенно существенной опорой являлся для нас царизм.

При том положении, которое сложилось после отказа от договора о перестраховке, я был убежден, что возможность побудить Россию к настоящему союзу с нами наступит не ранее, чем она станет осуществима через посредство Японии.

Во время русско-японской войны, 31 октября 1904 года, я присутствовал на заседании у канцлера, на котором фон Гольштейн высказался за то, чтобы вслед за шагами, предпринятыми кайзером, России было послано предложение вступить в союз с нами. По мнению Гольштейна, военное давление соединенных сил России и Германии побудило бы также и французов вступить в столь желательную саму по себе коалицию континентальных держав. Присутствовавший на заседании граф Шлиффен стал на чисто военную точку зрения. Он считал, что в случае возможного похода на Францию Россия всегда могла бы мобилизовать еще несколько армейских корпусов. Я заметил, что в этом случае, как и при обсуждении китайской экспедиции, благородный, скупой на слова и столь авторитетный в своей области стратег обнаружил некоторое пренебрежение к несолдатскому образу мыслей, впрочем, я, как и статс-секретарь по иностранным делам барон фон Рихтгофен, считал психологический расчет Гольштейна неправильным. Я сомневался в том, что принятый под дулом револьвера союз мог заставить французов мобилизовать свои силы ради наших интересов. Равным образом и в 1911 году я полагал, что холодный душ, которым Кидерлен-Вехтер еще раз окатил Париж, уже не соответствовал задачам момента. На упомянутом заседании 1904 года я выразил также сомнение в том, что присоединение к нашей армии двух или трех русских корпусов действительно усилило бы ее и с особой настойчивостью подчеркивал, что союз с Россией вместо ожидаемого успеха, заключавшегося в том, чтобы предохранить нас с помощью Парижа от военных замыслов Англии, напротив, только усилит существовавшую тогда опасность войны. В случае же войны с Англией при нашем еще не развитом флоте, к тому же лишенном тогда поддержки русского Балтийского флота, нам пришлось бы расплачиваться нашей внешней торговлей и колониями, а в таких условиях достигнуть удовлетворительного мира с Англией было бы очень трудно. Г-н фон Гольштейн упорно защищал свой план. На следующий день я послал Рихтгофену следующее письмо: Берлин, 1.11.04.

… Я еще раз продумал сложный вопрос, которым мы занимались вчера у г-на рейхсканцлера, и мне стало еще более ясно, что польза от союза с Россией в случае войны на море равна для нас нулю, о чем я говорил выше, и что даже в сухопутной войне он не имел бы большего значения. Ибо даже если в самом лучшем случае русские раскачаются и дадут нам для похода на Францию несколько армейских корпусов, то польза от лишних 100 000-200 000 человек в войне миллионов будет невелика и возможно, что усложнение работы нашего военного аппарата, вызванное проникновением в него русских элементов, вообще сведет ее на нет. Косвенная же выгода от подобного союза, заключающаяся в обеспечении безопасности нашей восточной границы, по-моему, и без того гарантируется нынешним положением России. С каждым месяцем русско-японской войны это становится все очевиднее. Но и после войны Россия так долго не сможет предпринять наступление на запад, что в вопросах большой политики мы сможем считать нашу восточную границу фактически неугрожаемой. На этой границе мы сможем обойтись одним ландвером. При этом я не принимаю в расчет того, что личность царя делает весьма маловероятным вмешательство России в войну Германии против Англии и Франции, и оставляю открытым вопрос о том, не могли ли бы мы добиться от царя обещания сохранить нейтралитет, даже не заключая с ним союза, а исходя из существующих дружественных отношений.