Хищница - Джеймс Кэрол

– От отца, – помедлив, сказал Уинтер. – Он отдал ее ей, когда сам бросал курить.

– Видишь, это не зажигалка, а фамильная ценность. Ты и она – вы были близки, как родственники. Ты был ей как родной, раз она захотела отдать тебе семейную реликвию. А что с ней случилось? Она умерла от рака легких?

Уинтер не ответил, и Амелия подняла руки вверх. Этот жест можно было принять за раскаяние или извинение, но ни то, ни другое она выражать не собиралась.

– Не хочешь рассказывать – не рассказывай. Я понимаю. Личное – значит, личное.

– Зачем ты хотела увидеться?

– Хотела посмотреть на твою реакцию. В первые две наши встречи было слишком темно, и на мне была неподходящая куртка. А вот эта намного лучше, да?

– Ну, теперь ты мою реакцию увидела. Мне можно идти?

– А куда ты торопишься? Прекрасный вечер, я думала, мы немного поболтаем.

– Хочешь поболтать – давай. Расскажи мне про своего отца.

– Сначала ты мне – про своего, – улыбнулась Амелия.

Уинтер улыбнулся ей в ответ. Удар – контрудар. Все как в шахматах. В другой жизни, в другом мире она могла бы стать победительницей.

– Мой отец – один из самых известных в Америке серийных убийц. За двенадцать лет он убил пятнадцать молодых женщин. Он похищал их и увозил в лес, где посреди ночи охотился на них с мощной винтовкой. Он был крайне умен, но все-таки не настолько, чтобы остаться безнаказанным. Двадцать лет он провел в тюрьме, приговоренный к смертной казни. А потом ее привели в исполнение. Все, теперь твоя очередь.

– Нет, так не пойдет, – сказала она, качая головой. – Это все я могу и в интернете прочитать. А мне нужно что-то, что знаешь только ты.

Уинтер достал зажигалку и зажег ее. В голове сменяли друг друга тысячи зарисовок из их жизни до ареста отца. Хорошие были времена – веселые и гораздо более счастливые. Затем он выбрал шесть самых ярких воспоминаний, а потом из них – одно, самое яркое. Закрыв зажигалку, он убрал ее в карман.

– Он готовил самые вкусные банановые блинчики на свете.

– Банановые блинчики! – замотала головой Амелия. – И это все, что ты можешь мне сказать? Твой отец – жесточайший убийца, а ты мне про банановые блинчики!

– До моих одиннадцати лет он был просто папой. Иногда он был отстраненным, иногда строгим. Бывало, я его ненавидел, а бывало, любил. Он просто был папой и делал самые вкусные банановые блинчики, вот и все.

Она задумалась, а потом кивнула, соглашаясь.

– Ты ведь не догадывался, кем он был, да?

– Нет, не догадывался. Хотя должен был.

– И в этом месте я должна тебе сказать, что ты же был просто ребенком, как ты мог догадаться? Тебе ведь все это говорят, да?

Ее лицо просветлело.

– Ты должен был догадаться, Джефферсон. Должен был видеть, что он из себя представляет на самом деле. А с другой стороны, и что тогда? Ты разве сдал бы его? Папу, который печет банановые блинчики? Да ни за что на свете.

– Ладно, теперь твоя очередь.

Амелия начала говорить не сразу. Она отвела глаза и посмотрела на мужчину средних лет, который вел на поводке ретривера.

– Отец любил музыку, – наконец выговорила она.

Уинтер ждал продолжения, но она молчала.

– Много кто любит музыку. Я тоже люблю музыку. При всем уважении ты даже до банановых блинчиков недотягиваешь.

Она перевела взгляд с мужчины с собакой на Уинтера и улыбнулась необычайно волнующей улыбкой.

– Его любимым композитором был Штраус. И за ужином у нас играла одна и та же пластинка, снова и снова. Она доиграет до конца, он встает и ставит иглу на начало.

– Я видел CD-проигрыватель и стол в бомбоубежище. Значит, ты не стала нарушать традицию? Ты ела за столом, отец ел из собачьей миски, а фоном тихо играл Штраус.

– Ошибаешься, Джефферсон. Ну, почти ошибаешься. За ужином у нас было тихо.

– А зачем же тогда нужен был CD-плеер?

– Чтобы ему было не так одиноко в темноте.

Смысл ее слов дошел до Уинтера не сразу.

– Вот, значит, зачем нужны были запасы батареек. Ты его днем и ночью заставляла слушать один и тот же диск. Снова и снова.

– Я ему сказала, что выключу его, если он выжжет себе глаз. Не сразу он мне поверил, но у него не было выбора. На второй глаз его было уговорить гораздо сложнее. – Амелия затихла, а потом продолжила: – Когда я была маленькая, я хотела стать танцовщицей. Когда отец узнал, знаешь, что он сделал? Он заставлял меня танцевать ему каждый вечер после ужина. Я танцевала, а он сидел и смеялся надо мной. Штрауса я ненавижу почти так же сильно, как отца. Ладно, теперь твоя очередь откровенничать. Когда мы были в кафе, ты ведь хотел убить повара, да?

На секунду весь мир сжался до них двоих.

– Ты даже понятия не имеешь, насколько ты неправа, – сказал он совершенно спокойным тоном.

– Врешь. Я видела твои зрачки. Видела, как сбилось у тебя дыхание. Ты думал: вот бы вонзить ему нож в глаз. Давай же, признай это, – сказала она с улыбкой.

– Ты ошибаешься.

Амелия нагнулась к нему, снова коснулась носом щеки и резко вдохнула. Выдохнув, она снова выпрямилась.

– Ты ошибаешься, – повторил он.

– Мы ведь и сейчас кого-нибудь можем убить, Джефферсон. – Левой рукой она описала в воздухе круг, в который вмещался весь парк. – Выбери овечку, любую.

– Я не буду играть с тобой в эти игры.

– Да ладно тебе, расслабься. Как тебе вон тот мужик, в красной кепке NYC? Такая пошлость эта кепка, и он еще так на мост смотрит… Наверняка он турист. Уже за одно это он достоин умереть. Как ты думаешь? – зашептала она. – Или вон тот старичок на соседней лавке. Ему, наверное, лет сто. Если мы его убьем, он только благодарен будет. Его уже наверняка съедает рак.

Уинтер молчал.

– Я ведь могу заставить тебя выбрать, – похлопала она по сумке. – У меня тут пистолет. Либо выбирай кого-то одного, либо я обоих застрелю, спасу их от их жалких жизней.

Уинтер вздохнул и покачал головой.

– Амелия, никого ты не застрелишь, и давай уже сменим тему. Ты что, думаешь, далеко отсюда уйти успеешь? Может, из парка ты и выйдешь, но там тебя уже будет ждать полиция. Сделаешь выстрел – и она будет тут как тут. Здесь тебе не Бронкс.

– Дело не в том, куда я успею уйти, а сколько людей я успею перестрелять.

– Ничего ты не сделаешь. Да, ты психопатка, но не убийца. По крайней мере, убивать самой, руки марать тебе не нравится. Гораздо приятнее смотреть, как вместо тебя убивают другие, разве не так? Именно так произошло с Нельсоном и Маккарти. Ты их довела до убийства, а сама стояла рядом и смотрела. Власть и манипуляция – вот то, что тебя возбуждает.

– Я убила Омара.

– Но для чего? Вот в чем вопрос. Ты же его убила не для того, чтобы наслаждаться его страданиями и криками или чтобы отомстить ему за что-то. Ты его убила, чтобы привлечь мое внимание. Получается, он стал попутной жертвой. Если бы ты могла достичь своей цели другим способом, ты бы это сделала. Но ты знала, что сработает только убийство. И ты была права. Ничто другое не заставило бы меня остаться в Нью-Йорке и не улететь в Париж.

– Но дело же не только в этом? Люди прячутся от самих себя. Подавляют тайные желания. Нельсон это делал, и Райан. Я просто помогла им раскрыть свой потенциал.

– Да, но только это не объясняет, почему ты убила Омара.

– А у тебя какие тайные желания, Джефферсон? О чем ты мечтаешь? В интернете нет интервью с тобой, но зато я нашла интервью с людьми, с которыми ты работал. Все говорят про то, как ты проникаешь в мозг своей жертвы. Поэтому я и спрашиваю себя: как мне помочь тебе раскрыть твой потенциал?

– Я понимаю, к чему ты клонишь, но ты совершенно не туда идешь.

– Это вряд ли. Все начинается с фантазий. Сегодня ты убиваешь в мечтах, а завтра у тебя руки по локоть в крови. И ведь ты убивал. Ты можешь сколько угодно говорить, что ты лишь делал свою работу, что убийства оправданны, но мы оба знаем правду. Убить очень легко. Трудно не попасться. Ты профессионал, ты знаешь, как все сделать правильно. Ну что, хочешь, я расскажу тебе, каково было убивать Омара?

– Нет, Амелия, не хочу.

– Врешь, – сказала она, улыбнувшись.

Уинтер вытащил зажигалку и зажег ее. Затем снова щелкнул крышкой и убрал в карман. Амелия хотела расшатать его нервы, и, более того, у нее почти получилось. Он усилием воли заставил себя отбросить эмоции, охладить ум, воспринимать то, что она говорит, на уровне содержания, не принимая ее слова на свой счет. Амелия сказала, что помогала Нельсону, но это было просто смешно. Она способна была думать только о себе.

– А что тебе сделала Мелани?

– Мелани мне ничего не сделала, – ответила она, и улыбка исчезла с ее лица.

– Тогда зачем нужно было ее убивать? Потому что она была популярной в школе, а тебя все презирали?

– Ты что, на самом деле думаешь, что мне есть дело до мнения других людей? – засмеялась она.

– Ну, хорошо. – Уинтер отвернулся к воде, раздумывая, а затем снова посмотрел на Амелию. – Другая версия. Нельсон влюбился в Мелани, и ты не смогла этого пережить. Когда ты с кем-то сближаешься, ты должна быть центром Вселенной для этого человека. И для Нельсона, и для Райана, и для отца. И теперь вот для меня.