Правда о «золотом веке» Екатерины - Андрей Буровский

Ситуацию подтолкнули новые доносы, на этот раз из Бреславля. В доносах указывалось на роль Лестока, объяснялась необходимость его немедленно арестовать. Правительница колеблется, сомневается и выбирает, наконец, путь столь же странный, сколь и малоэффективный: 23 ноября 1741 года она во время приема заводит с Елизаветой «родственный» разговор. Мол, ее предупреждают о том, что Елизавета и Лесток готовят заговор; в это правительница не верит, но она надеется: если Лестока признают в чем–то виновным, Елизавета не будет обижаться на его арест…

Елизавета ответила дежурными уверениями в преданности и лояльности, но принимать последнее решение ей все же пришлось. Тем более что 24 ноября стало известно — назавтра гвардию выведут из столицы. Предлог — шведы движутся к Выборгу; но все знают, что это полная чепуха, правительство попросту удаляет из столицы ненадежные части.

Елизавета поставлена перед выбором: сейчас или никогда! И даже сейчас она колеблется. Близкие к ней люди — Воронцов, Лесток, Разумовский, Шувалов — просто настаивают на том, чтобы послать за гвардейцами. Воронцов взывает к ее честолюбию: «Подлинно, это дело требует немалой отважности, которой не сыскать ни в ком, кроме крови Петра Великого!» Лесток просто бьется в истерике; по легенде, он и показал Елизавете две карты — на одной он, хорошо умея рисовать, изобразил Елизавету, садящуюся на трон; на другой — как ее постригают в монахини.

Между 11 и 12 часами пришли гренадеры и сами первые заявили: мол, их сейчас высылают из города, так что надо торопиться! Елизавета с плачем просила дать ей помолиться; в это время она и дает знаменитый обет — если Бог ей поможет прийти к власти, никого не казнить смертной казнью.

Только после этого, уже около часу ночи 25 ноября 1741 года, Елизавета привела к присяге солдат и отправилась в казармы Преображенского полка.

До конца своих дней вспоминала Елизавета, как вошла в казарму Преображенского полка:

— Ребята! Вы знаете, чья я дочь, ступайте за мною!

Солдаты изъявляли готовность прямо сейчас порешить всех врагов Елизаветы.

Царевна упала на колени перед гвардейцами:

— Клянусь умереть за вас! Клянетесь ли умереть за меня?!

Триста восемь гвардейцев поклялись умереть, но посадить на престол законную императрицу. На всякий случай изрезали штыками барабаны — чтобы никто не поднял тревогу, и двинулись к Зимнему дворцу. Елизавета не смогла идти — от волнения подламывались ноги, и солдаты внесли ее в Зимний дворец на плечах.

— Кто идет?!

— Законная императрица Елизавета!

Стража примкнула к восставшим, только четыре офицера отказались немедленно присоединиться к заговорщикам. Опять резали кожу на барабанах, чтобы никто не мог поднять тревоги. До конца своих дней помнила Елизавета, как скрипел, выл снег под сапогами в эту ночь, как хрустела и визжала кожа барабанов под штыками. И как она вошла в спальню Анны Леопольдовны, которая спала с фрейлиной Менгден, положила ей руку на лоб:

Пора вставать, сестрица!

— Как, это вы, сударыня?! — вскинулась Анна Леопольдовна и тут же, увидав за Елизаветой гренадер, стала умолять не разлучать её с детьми, не дать зла ни ей, ни девице Менгден и с Менгден её тоже не разлучать.

Даже этот жест — рука на лоб — не был забыт. Специальный человек будет дежурить в спальне Елизаветы, и если императрица начнет метаться, вскрикивать, скрипеть зубами во сне, он должен был положить руку ей на лоб со словами: «лебедь белая». Это помогало — отступали звуки: скрип снега, скрип кожи под штыком на барабанах, исчезал панический, иррациональный страх переворота, ареста, крепости, ссылки. За свои труды лакей, клавший на лоб царицы руку, получил дворянство и фамилию Лебедев (потомки живут в Петербурге до сих пор).

А тогда, 25 ноября 1741 года, точно так же, как Бирона год назад, заворачивали в одеяло и Миниха, и Остермана. Миниха сильно побили потому, что вообще не любили, а особенно досталось Остерману, который стал угрожать солдатам и обругал Елизавету «поносными и непотребными» словами. Так же арестовывали и еще множество немецких временщиков рангом поменьше. Многих из них сильно помяли и побили при аресте: натерпевшись при Анне, гвардия сводила счеты с ненавистными временщиками.

Елизавета сдержала слово: никого не казнила смертью. Миних, Остерман, другие временщики были выведены на эшафот, даже брошены на плаху, но в последний момент им объявляли о помиловании. Елизавета провела чистку государственного аппарата и армии, повыгоняла со службы довольно много немцев, в том числе решительно ни в чем не повинных.

Гвардии и этого было мало, она требовала изгнания всех немцев за пределы государства Российского. Только это, по мнению гвардейцев, исключит на все времена немецкое иго, и в столице еле удалось удержать гвардию от немецкой резни.

Местами вспыхивали немецкие погромы; к чести русских будь сказано, они нигде не были массовыми, то есть нигде не били всех немцев подряд. Доставалось в основном тем, кто при Анне держался высокомерно и оскорблял чувства русского населения.

В лагере под Выборгом, среди войск, отправленных на войну со Швецией, против немцев поднялся настоящий бунт гвардейцев. И только энергия генерала Кейта, который схватил первого же попавшегося бунтовщика и позвал священника, чтобы тот подготовил солдата к расстрелу, остановила бунт.

Скажу одно: какой контраст этих событий 1741 года с настроениями 1648 года! Тогда москвичи, поднявшиеся на восстание, даже приветствовали немецкую охрану Алексея Михайловича: мол, немцы люди справедливые и неправд не терпящие. Теперь немцев бьют и хотят всех выгнать из государства… Однако довели людей! И до чего они «другие», эти немцы…

«Так удачной ночной феерией разогнан был курляндско–брауншвейгский табор, собравшийся на берегах Невы дотрепывать верховную власть, завещанную Петром Великим своей империи. По воцарении Елизаветы, когда патриотические языки развязались, церковные проповедники с безопасной отвагой говорили, что немецкие правители превратили преобразованную Петром Россию в торговую лавку, даже в вертеп разбойников»

Насчет разбойников я бы на месте священников выражался осторожнее, потому что именно русская и дворянская в своей основе гвардия была главным вместилищем самого дикого беззакония.

«Тогда в России дворец и крепость стояли рядом, поддерживая друг друга и обмениваясь жильцами. Преемник и племянник Елизаветы — герцог голштинский Петр III воцарился без замешательства, но через полгода был низвержен своей женой, ставшей во главе гвардейских полков»

Впрочем, Елизавета заботилась и о законности. Ей было мало, что уже в первую же ночь переворота, 25 ноября, множество людей сбегались в Зимний дворец, чтобы присягнуть ей, и порой делали это со слезами на глазах. Она была популярной, ее готовы были любить, но Елизавете хотелось быть еще и законной.

В ту же ночь несколько специально отряженных людей, в том числе и Воронцов, сели писать специальный Манифест. Через три дня Манифест опубликовали — Елизавета откровенно торопилась объяснить, почему она, дочь Петра, принуждена была прибегнуть к силе оружия.

Скажем откровенно — этот Манифест от 28 декабря 1741 года — ярчайший пример фальсификации. В Манифесте утверждалось, что это Остерман призвал на царствование Анну Ивановну, нарушив таким образом права Елизаветы. И что он же и «прочие такие же» после смерти Анны Ивановны передали престол Брауншвейгской династии. Так сложнейшая династическая ситуация, ожесточенные споры группировок — все не обсуждается. Вся внутренняя политическая жизнь Российской империи между 1730 и 1741 годами сводится к заговору немцев во главе с Остерманом. Заодно и не заостряется внимание на том, что это чисто русские Голицыны и Долгорукие призвали Анну Ивановну… стрелки упорно переводятся на гадов немцев, в первую очередь на бедолагу Остермана.

Елизавета выдвигает три основания для своего права на престол: прошение верноподданных, верность Тестаменту Екатерины I и близость по крови к Петру I. Ну, о всенародном призвании говорить всерьез не приходится. Что касается Тестамента… Согласно его содержанию, при смерти бездетным Петра II престол наследует старшая дочь Петра I Анна и её потомство. Анна умерла в 1728 году, но Пётр–то, герцог Голштинский, «чертушка» Анны Ивановны и любимый племянник Елизаветы — он–то ведь живехонек! И если действовать строго по Тестаменту, то ведь престол–то его…

Поэтому в следующих изданиях Манифеста выдвигалось одно и бесспорное основание занять престол — близость по крови к Петру I. Ну и стремление восстановить начала политики Петра I, «попранные» при Анне Ивановне. Вот эта струя — восстановление того, что было при Петре, пользовалась большой популярностью. От времени эпоха Петра подернулась флером истории, время унесло грязь и кровь, осталась неясная, порой лживая сказка о величии. Как возвеличивают, порой боготворят своих покойных полководцев ветераны — это известно. И новый Манифест от 12 декабря 1742 года о восстановлении Сената, оттесненного вначале Верховным советом, потом Кабинетом, встречен был с радостью большинством «народа»… в смысле, дворянства.