Скептические эссе - Бертран Рассел

зависть (иначе известная как чувство справедливости) играет на руку социалисту. Но, несмотря на эти соображения, вероятность распространения в Америке социалистических взглядов в ближайшую сотню лет мне кажется невысокой. А если Америка не примет социалистических взглядов, ни одной стране на ее экономической орбите не будет позволено внедрить на практике даже крупицу социализма. В этом можно убедиться на примере Плана Дауэса, согласно которому железные дороги Германии были изъяты из ведения государственного правительства.

Мои доводы против принятия Америкой социализма основываются на убежденности в том, что она продолжит процветать. Пока американский рабочий остается богаче рабочего в социалистической стране, пропаганда капитализма сумеет опровергнуть любые аргументы в пользу экономических перемен. В этом отношении особенно важны экономические системы крупномасштабного производства, о котором я упоминал ранее. Синдицированные газеты, высшее образование, субсидируемое миллионерами, начальное образование, контролируемое церквями, которые, в свою очередь, получают пожертвования миллионеров, хорошо организованная книготорговля, которая с помощью рекламы может решать, какие книги будут широко продаваться, и печатать их намного дешевле, чем книги с ограниченным тиражом, радио, но прежде всего невообразимо дорогие кинематографические картины, которые окупаются показом по всему западному миру, – все это способствует единообразию, централизованному контролю над идеями и новостями, распространению лишь тех убеждений и философских идей, которые одобрены власть имущими.

Я не считаю, что такой пропаганде абсолютно никак нельзя противостоять, но она, скорее всего, останется действенной до тех пор, пока режим, который она рекомендует, кажется простому человеку успешным. Поражение в войне – свидетельство неудачи, понятное каждому, – способно подорвать любой режим, но перспектива военных неудач для Америки весьма далека. Следовательно, можно ожидать в США такого же народного энтузиазма по отношению к американской системе, какой существовал в Англии по поводу парламентского правления в девятнадцатом веке, когда успешной была Англия. Конечно, разногласия в экономических идеологиях Востока и Запада будут по-прежнему усиливаться из-за разницы вероучений в старомодном смысле. Можно ожидать, что Америка останется христианской, а Восток – антихристианским. Можно ожидать, что Америка продолжит напоказ восхвалять христианские доктрины брака и семьи, в то время как Восток видит в них устаревшие суеверия. Можно ожидать от обеих сторон жестокости в самых крупных масштабах; пропаганда расскажет каждой из сторон о жестокостях другой, но не своей собственной. Очень немногие американцы, к примеру, знают правду о Сакко и Ванцетти: их приговорили к смертной казни за убийство, в котором сознался другой человек, а полицейские, собиравшие доказательства, признали их «липовыми». Им отказали в новом судебном разбирательстве частично на том основании, что признавшийся в убийстве был человеком сомнительной честности. Очевидно, по мнению американских судей, убийства совершают только нравственно безупречные персонажи. Настоящее преступление Сакко и Ванцетти состояло в том, что они были анархистами. Все эти факты, конечно же, известны в России, где они подкрепляют отрицательное мнение о капиталистической судебной системе. А американцам известно, как в России судили отцов церкви и эсеров. Так каждая сторона собирает обильные свидетельства злодеяний другой стороны, но остается в неведении о собственных злодеяниях.

Недавно я познакомился с преподавателем из Калифорнийского университета, никогда не слыхавшим о Томасе Муни, которого посадили в калифорнийскую тюрьму за убийство, несмотря на всеобщую убежденность в том, что он его не совершал. Причем в период режима Керенского русское правительство послало официальных представителей для переговоров с правительством Соединенных Штатов по этому делу, и президент Вильсон назначил комиссию для расследования, которая постановила, что веских оснований считать его виновным нет. Но он же коммунист.

Таким образом, преследования по причинам убеждений допускаются во всех странах. В Швейцарии убийство коммуниста не только не считается противозаконным, но убийца освобождается от ответственности за свое следующее преступление на том основании, что это его первый проступок. Такое положение дел не вызывает возмущения нигде, кроме Советской Республики. Лучшей из капиталистических стран в этом отношении является Япония, где полицейского, задушившего двух знаменитых анархистов и их маленького племянника (которого он принял за их сына) в полицейском участке, приговорили к тюремному заключению, несмотря на то что он стал народным героем и школьникам задавали писать о нем хвалебные сочинения.

Вот почему я не думаю, что страны, в которых существующий режим кажется обычным людям успешным или в которых преобладает экономическое влияние Америки, в сколько-нибудь обозримом будущем примут коммунистическую идеологию. Напротив, вполне вероятно, что необходимость охраны статус-кво вынудит власти стать еще консервативнее и заручиться поддержкой всех консервативных сил, какие они найдут в сообществе. Самая сильная из них – это, конечно же, религия. На плебисците в Германии по поводу королевского имущества церкви официально постановили, что конфисковать его – антихристианский поступок. Подобные мнения заслуживают награды. И она, вне всякого сомнения, последует.

Я полагаю, следует ожидать, что институционализированная религия, и в частности католическая церковь, во всех капиталистических странах будет набирать могущество путем ужесточения контроля над образованием в интересах богачей. Исходя из этого, также можно ожидать, что противостояние между Россией и Западом, хотя и является в основном экономическим, охватит все вопросы веры. Под этим словом я имею в виду любые догматические мнения о том, в отношении чего истина неизвестна. Все это зло, конечно, можно было бы побороть путем распространения научного мировоззрения, то есть привычки формировать мнения на основе доказательств, а не предрассудков; но хотя научные методики являются необходимой частью индустриализма, научный дух принадлежит скорее коммерции, поскольку он неизбежно индивидуалистичен и не подвержен влиянию авторитетов. Поэтому мы можем ожидать, что он выживет лишь в небольших странах, таких как Голландия, Дания и Скандинавия, которые находятся в стороне от основного потока современной жизни.

Однако не исключено, что постепенно, где-то через сотню лет конфликта, обе стороны выдохнутся, как случилось после Тридцатилетней войны. Когда это время придет, у вольнодумцев снова появится шанс.

Со своей стороны я смотрю на грядущий конфликт так же, как когда-то Эразм, не в силах от всей души поддержать ни одну из сторон. Без сомнения, по множеству вопросов я больше согласен с большевиками, чем с американскими магнатами, и все же не могу поверить, что их философия в конечном итоге истинна или способна создать счастливое общество. Я признаю, что индивидуализм, который со времен Ренессанса все крепнет, зашел слишком далеко и что для того, чтобы индустриальные общества были стабильными и приносили довольство среднестатистическим мужчинам и женщинам, необходимо культивировать дух сотрудничества. Но проблема большевистской философии, как и американской, заключается в том, что организацию они строят по экономическому принципу, в то время как человеческому инстинкту созвучна группировка по биологическим принципам. Семья и нация – объединения биологические, а трест и профсоюз – экономические. Вред, который приносят сегодня биологические группировки, неоспорим, но я не думаю, что социальную проблему можно решить, игнорируя инстинкты, стимулирующие такое группирование. Я убежден, например, что если бы все дети получали образование в государственных учреждениях без содействия родителей, то значительная доля мужчин и женщин утратила бы стимул к упорному труду и страдала бы от скуки и апатии. Быть может, и у национализма тоже есть какой-то смысл, хотя очевидно, что армия и военный флот – это нежелательные способы его выражения и что подобающая для него сфера – культурная, а не политическая. Институты и образование способны очень сильно изменить человека, но если они при этом подавляют в нем фундаментальные инстинкты, в результате он теряет радость жизни. И большевики определенно зря рассуждают так, будто экономический инстинкт единственный имеет