Скептические эссе - Бертран Рассел

хижины до Белого дома» воплощает в себе идеал, который должно предлагать молодежи в политике, а аналогичный идеал в экономической сфере вдохновляет на создание систем для обеспечения коммерческого прогресса. Тот факт, что невозможно каждому жить в Белом доме или быть президентом корпорации, считается не изъяном идеологии, а лишь стимулом каждому юноше быть более трудолюбивым и смекалистым, чем его товарищи. Пока Америка еще пустовала, человек мог достигнуть значительного успеха, не взбираясь на плечи другим; даже и сейчас, если его интересует лишь материальное процветание, а не власть, простой рабочий в Америке может жить роскошней, чем высококвалифицированный специалист на континенте.

Но власть постепенно сосредоточивается в руках немногих, и существует опасность, что те, кто оказался не у дел, явятся требовать свою долю. Одна из функций национальной идеологии – в том, чтобы сводить эту опасность к минимуму. Здесь очень помогает наполеоновская максима «Карьера открыта талантам»; остального можно добиться, создав представление, что успех – дело личное, а не коллективное. В коммунистической философии успех, к которому стоит стремиться, – это успех группы или организации; в американской философии – успех отдельного человека. Таким образом, человек, которому что-то не удается, чувствует стыд за собственную некомпетентность, а не гнев на социальную систему. А привычная индивидуалистическая философия мешает ему задуматься о том, что есть вещи, которых можно добиться коллективными усилиями. Это фактически устраняет оппозицию, и власти предержащие продолжают свободно пользоваться преимуществами социальной системы, которая дарит им богатство и мировое влияние.

В истории еще не бывало такого периода, когда бы все желаемое было поровну разделено среди населения. В стабильной социальной системе неизбежно существует какой-то метод заставлять менее удачливых смириться со своей участью, и обычно для этого служит некая идеология. Однако для того, чтобы ее приняли широкие круги населения, идеология должна предоставлять преимущества всему сообществу – причем достаточно значительные, чтобы компенсировать несправедливость, которую она оправдывает. В Америке это – технический прогресс и повышение общих стандартов материального комфорта. Возможно, последнее ей не удастся предоставлять бесконечно, но в течение обозримого будущего – вполне вероятно. Россия же предлагает концепцию промышленности, которая работает на благо всех, а не только капиталистов. Несомненно, представитель рабочего класса в России беднее, чем в Америке, но он может найти утешение в знании (или по крайней мере убеждении), что получает справедливую долю и не страдает без нужды ради обогащения и возвышения кого-то другого. Более того, он чувствует себя единицей в тесно сплоченном сообществе единомышленников, а не в разобщенной толпе, где все соперничают друг с другом.

Полагаю, здесь мы подбираемся к сущности различия между американской и русской идеологиями. Америка, мировоззрение которой взращено протестантской традицией и столетием освоения новых территорий, верит в то, что человеку следует собственными усилиями прокладывать путь от бедности к благополучию. В теории он должен побороть дикую природу, как первопроходцы, которые селились в лесных чащах; если же на самом деле бороться приходится с людьми, соперничающими за ресурсы, об этом вовсе нет нужды лишний раз задумываться. Также не комильфо упоминать тот факт, что он, пожалуй, всю жизнь проживет рабом, не смеющим высказать собственного мнения, и материальный комфорт купит ценой душевной целостности. Мнения, которые ему не следует озвучивать, вне всякого сомнения, дурны, и держать язык за зубами значит лишь добродетельно сдерживать анархические импульсы. По достижении зрелого возраста он и сам уже абсолютно согласен с этой точкой зрения.

В России ситуация противоположная – влияние сначала византийской церкви, потом татар, а потом царизма отпечатало в народном сознании, что отдельная личность ничего не стоит; жертвы, которые человек до того приносил Богу или царю, можно с меньшими хлопотами принести обществу. Русские коммунисты расходятся со своими сторонниками на Западе главным образом в этом вопросе – отсутствии уважения к личности. (См. Рене Фюлоп-Миллер, Geist und Gesicht der Bolschewismus.) Они бывают в нем даже более последовательны, чем их предшественники-византийцы, верившие в душу и бессмертие. Упразднив душу, руководители СССР теперь могут принять аналогию с Левиафаном более искренне, чем это возможно для христианина. Западный индивидуализм кажется им столь же абсурдным, как если бы отдельные части человеческого тела вознамерились жить сами по себе, как в басне Менения Агриппы. В этом убеждении коренятся их взгляды на искусство, на религию, на этику, на семью – да и на все остальное на самом деле.

По речам западных социалистов иногда кажется, будто они тоже наделяют сообщество первостепенной важностью, но на практике это бывает редко. К примеру, они сочли бы естественным, что человек, который переселяется в отдаленный край, желает взять с собой жену и детей, однако более последовательным восточным коммунистам это показалось бы простой сентиментальностью. Они сказали бы, что о его детях может позаботиться государство, а он, без всякого сомнения, на новом месте жительства найдет новую жену – ничем не хуже, чем прежняя. Разговоры о естественной привязанности они посчитали бы пустяком. Да, на практике в капиталистических обществах такие вещи допускаются, но в теории все куда строже. Также верно и то, что моим словам противоречит существование культа Ленина. Это, пожалуй, следует признать непоследовательностью, прорывом естественной человеческой натуры сквозь корку теории. Но подозреваю, подлинный коммунист сказал бы, что в Ленине почитают скорее воплощение Силы, чем конкретного человека. Со временем он может превратиться в такую же теоретическую абстракцию, как Логос.

Кое-кто высказывает мнение, что русская философия может внезапно или постепенно завоевать Запад. Эта точка зрения поддерживается некоторыми обстоятельствами, которые на первый взгляд могут показаться крайне весомыми. Несомненно, коммунистическая философия больше подходит индустриализму, чем капиталистическая, поскольку индустриализм неизбежно усиливает значение организаций по сравнению с отдельными людьми, а также поскольку концепция частного владения землей и природными ресурсами более естественна для аграрного режима, чем для индустриального. Испокон веков существует два источника частной собственности на землю: один аристократический, который всюду опирается на право меча, другой демократический, основанный на праве крестьянина владеть землей, которую он возделывает сам. Оба эти права в индустриальном сообществе становятся нелогичными и бессмысленными. Концепция платы за право разработки недр и городская система аренды недвижимости демонстрируют абсурдность аристократической формы землевладения, поскольку всем очевидно, что доходы, получаемые владельцем, никоим образом не идут на пользу обществу. Однако право крестьянина на землю, которую он возделывает, можно довести до такой же нелепости. Бурский фермер, в чьих владениях находят золото, обретает богатство, абсолютно непропорциональное его вкладу в благосостояние общества. То же самое с владельцами участков в урбанизированных районах. Не только частная, но даже государственная собственность может легко привести к абсурдной ситуации. Было бы нелепо утверждать, что Египет и Республика Панама имеют право контролировать каналы, протекающие по их территории; а представление о том, что неразвитые страны имеют неотъемлемое право на контроль над такими ресурсами, как нефть, которую можно найти на их землях, не приносит ничего, кроме вреда. Теоретические доводы в пользу международного контроля над сырьем неоспоримы, и лишь сельскохозяйственная традиция заставляет нас мириться с тем фактом, что богатым разбойникам с большой дороги разрешается взимать со всего мира пошлину за использование незаменимых полезных ископаемых.

Связи в индустриальных сообществах куда теснее, чем в сельскохозяйственных, и юридические полномочия, которые в последних можно предоставлять отдельным лицам без большого вреда, в первых становятся чрезвычайно опасными. Более того, естественная