Дневник одного тела - Даниэль Пеннак

* * *

66 лет, 7 месяцев, 13 дней

Среда, 23 мая 1990 года

Реакция Тижо, когда я рассказал ему историю с Грегуаром, включая урок анатомии: Повезло твоему внучку, что у него такой дедушка! Манес, например, чтобы рассказать ему о кровеносной системе, зарезал бы свинью. Впрочем, эта игра в «шарфик» ничуть Тижо не удивила. Он считает, что все эти удушения, пятновыводители, клей, эфир, лак и что там еще нюхают, являются составными частями эволюционного процесса, который, заканчиваясь современными наркотиками и алкоголем, служит старой как мир навязчивой идее: взглянуть, что же кроется там, по ту сторону проклятого переходного возраста, и узнать, есть ли хоть какой-то просвет в окружающем мраке. А потом, увлекшись разговором, Тижо спрашивает: Ну а ты? Вот ты дожил до солидного возраста, ты знаешь, к чему идешь?

* * *

66 лет, 8 месяцев, 25 дней

Четверг, 5 июля 1990 года

По пути в Мерак заскочили к Этьену с Марселиной. Этьен – нахмуренный лоб, пристальный взгляд, замедленные движения, но нас встретил с улыбкой. Хотя, если честно, улыбался только его рот, непроизвольно, этакой улыбкой-реминисценцией, как будто он вспоминал, как улыбался когда-то. А вот имени Моны он вспомнить не смог. Начиная фразу, он заканчивает ее словами: «и все такое, понимаешь?». Понимаю, мой старый друг, понимаю…

Марселина призналась нам по секрету, что болезнь Этьена быстро прогрессирует. Потеря памяти, конечно, неловкость в некоторых движениях, но больше всего ее пугают припадки ярости, которые находят на него при малейшей непредвиденности: затерявшаяся вещь, телефонный звонок, бланк, который нужно заполнить. Он не выносит неожиданностей, говорит она, малейшая помеха приводит его в бешенство.

Единственное, что действует на него успокаивающе, это его коллекция бабочек. Последний очаг сопротивления в разгромленной крепости. Иди, взгляни на моего аполлона. Я в очередной раз поражаюсь несоответствию этих огромных пальцев и деликатности, с которой они манипулируют тончайшим бархатом своих жертв. Перед расставанием он говорит мне по секрету: Только не говори Марселине, но мне конец. И добавляет, указывая на свой череп: Голова.

* * *

66 лет, 10 месяцев, 6 дней

Четверг, 16 августа 1990 года

«Поллюция», объявляет Мона, загружая простыни мальчиков в стиральную машину. Ночная? И дневная тоже, говорит она, отправляя туда же пару грязных носков и двое заскорузлых от спермы трусов.

Ну да, для соплей придумали носовые платки, для слюны – плевательницы, для экскрементов – бумагу, для мочи – судно, для «слез Возрождения» – тонкий хрусталь, а для спермы – ничего. Так что, когда подросток мужает и семя у него начинает изливаться где попало, ему приходится скрывать конфуз при помощи подручных средств – простыней, носков, туалетных рукавичек, полотенец, кухонных и банных, носовых платков, бумажных салфеток, черновиков сочинений, страниц из дневников, фильтров для кофе, все идет в дело, даже шторы, даже половые тряпки и ковры. Поскольку источник этот неиссякаем, а поводы для семяизвержения – неисчислимы и непредсказуемы, все, что нас окружает, превращается в тайный спермосборник. Абсурд. Срочно требуется изобрести некий сосуд для сбора спермы и вручать его мальчикам в день первого семяизвержения. Это событие надо оформить соответствующим ритуалом, оно должно стать поводом для семейного торжества, виновник которого наденет украшение на шею и будет носить с не меньшей гордостью, чем часы, вручаемые в день первого причастия. И подарит его своей невесте в день помолвки, заключила Мона, которой мой проект показался интересным.

* * *

66 лет, 10 месяцев, 7 дней

Пятница, 17 августа 1990 года

До недавнего времени слово «поллюция» (от латинского polluere – «осквернять») обозначало непроизвольное ночное семяизвержение, называемое еще сперматореей. Избрание этого слова, этого самого – «поллюция», – для обозначения загрязнения окружающей среды ядовитыми отходами производства относится к 1960-м годам, когда весь этот индустриальный бардак достиг апогея.

* * *

66 лет, 10 месяцев, 9 дней

Воскресенье, 19 августа 1990 года

В юности всегда остается неуверенность: а стану ли я мужчиной? Летом мою сперму принимали на себя листья платана. Не слишком удобно.

* * *

66 лет, 10 месяцев, 23 дня

Воскресенье, 2 сентября 1990 года

Конец школьных каникул. Дети пошли в школу, а мы остались выжатые как два лимона. Силы исчерпаны, и вот мы – как два пустых колодца. Сколько энергии тратят они между восходом и заходом солнца! Глядя на это, уже устаешь как собака! Их тела только и знают, что расходовать, в то время как наши перешли уже на режим суровой экономии. За две недели все наши жизненные запасы ушли на них. Эти ребятишки укорачивают нам жизнь, говорю я Моне. И мы валимся на постель совершенно без сил. Куда делось неутолимое желание, давшее жизнь этим новым поколениям? Я лежу обмякший, как тряпка, а Мона – сухая, как ветер пустыни.

* * *

66 лет, 10 месяцев, 24 дня

Понедельник, 3 сентября 1990 года

Кстати, я смотрю, что ничего не написал здесь о том, как с годами таяло наше с Моной желание. Дело не в том, сколько лет мы уже не занимаемся любовью (тема для глянцевого журнала), а в том, как после постоянных совокуплений наши тела смогли плавно перейти к нынешнему состоянию, когда мы получаем наслаждение только от тепла друг друга. Это постепенное угасание желания, похоже, не повлекло за собой психологической травмы, так, небольшая досада от того, что наши интимные органы перестали общаться между собой. В первые наши месяцы мы занимались любовью по несколько раз на дню, потом всю молодость мы делали это каждую ночь (за исключением последних месяцев беременности, отведенных на то, что Мона называла «окончательной отделкой изделия»), и так не меньше двух десятков лет – для нас было немыслимо засыпать вне друг друга, потом мы стали делать это реже, потом почти перестали, потом совсем перестали, но наши тела по-прежнему переплетаются во сне, моя левая рука обнимает Мону, ее голова покоится в выемке моего плеча, нога закинута поверх моих, рука лежит у меня на груди, наша обнаженная кожа соприкасается, наше тепло, наше дыхание, наш пот смешиваются, образуя этот особый аромат – запах супружеской пары… Наше желание угасло под ароматным покровом нашей любви.

* * *

67 лет, 3 месяца, 2 дня

Суббота, 12 января 1991 года

Возвращаясь от Вернов, сломал зуб. Никаких сомнений: верхний левый моляр. Язык отправляется на разведку, нащупывает подозрительный край, отступает, потом опять возвращается: так и есть, во рту у меня образовался горный пик. Одним зубом меньше. Куриное филе, запеченные кабачки, черничный пирог, вялый разговор, вроде бы зубу не с чего ломаться. Вот она – настоящая старость. Неожиданные поломки. Ногти, волосы, зубы, шейка бедра – мы рассыпаемся в прах в мешке нашего тела. Припай медленно отделяется от полюса, но бесшумно, без этого ледяного скрежета, что раздирает полярную ночь. Стареть – значит наблюдать за этим таянием. Он весь истаял, говорила мама о каком-нибудь больном старике. А еще она говорила: От него осталась одна тень, того и гляди отлетит. И я ребенком представлял себе восьмидесятилетнего старца, легкой тенью взмывающего в небо. Про умерших Виолетт говорила: Такой-то ушел, а я думал: куда ушел?

* * *

67 лет, 3 месяца, 15 дней

Пятница, 25 января 1991 года

Кстати, о зубах. Я собирался пообедать с ЖМЛ, моим любимчиком в последние годы работы в министерстве. Не получилось, он не смог прийти. Прислал записку с извинениями, вот такую: «Подвергнувшись вчера зверскому нападению дантиста, который скрылся, прихватив все мои четыре зуба мудрости, я, увы, не смогу сегодня встретиться с вами, даже чтобы похлебать жидкой кашки. Раздайте мою порцию нуждающимся и выпейте за упокой моей души. ЖМ».

Этот паренек всегда был отчаянным (это же надо – удалить все зубы мудрости за один раз!), но умел с достоинством переносить последствия своего безрассудства. И дипломат он был решительный, смелый, единственный в своем роде, я больше таких не знаю.

* * *

67 лет, 4 месяца, 13 дней

Суббота, 23 февраля 1991 года

Когда я поворачиваюсь на бок, занимая определенное положение, которое теперь, учитывая многолетний опыт, нахожу без труда, то чувствую, как сердце начинает биться в глубине моего уха, на которое всем своим весом давит голова. Негромкое равномерное постукивание, дружеская поддержка, успокаивающие звуки, под них я засыпаю с самого раннего детства, и их не в силах заглушить даже мой тиннитус.