Дневник одного тела - Даниэль Пеннак

* * *

65 лет, 9 месяцев, 3 дня

Четверг, 13 июля 1989 года

Сегодня, когда я снова думаю об этом, получается, что и своим желанием жить в пансионе я обязан Виолетт: А теперь, дружочек, когда у нас вокруг фонтанчика пробилась травка, надо бы тебе переселиться в какое-нибудь заведение. Чтобы учиться по-настоящему! Не растрачивать понапрасну твои способности! Вот увидишь – тебе понравится. Ты у нас высоко взлетишь!

* * *

65 лет, 10 месяцев

Четверг, 10 августа 1989 года

Вспомнился Манес, как он бросил меня в воду, чтобы я научился плавать, чего ни он, ни Виолетт сами не умели. Ты расслабься, стань таким же мягким, как Альбер, когда падает со стула (Альбер – местный пьянчужка), и тогда ты сам всплывешь, как его пробки. Бесконечно доверяя Виолетт, я расслаблялся, становился «мягким» и действительно всплывал на поверхность, а потом с грехом пополам, лежа на вытянутых руках Манеса, изображал «сажёнки», повторяя движения, которые показывала мне Виолетт. Лягушка, лягушка, говорила Виолетт, делай как лягушка! Так я и научился плавать – подражая лягушкам. (Академический кроль Фермантена будет позже.) Манес, брось меня в речку! Только не в водоросли, там не глубоко! В омут, в омут! Завтра ты бросишь меня в омут, поклянись! А почему ты сам не прыгаешь? Да потому что мне страшно, черт побери! Чудесное превращение – страх сменяется ликованием: брось меня дальше, выше, еще, еще, и каждый раз – чуточка опаски превращает страх в храбрость, храбрость – в радость, радость – в гордость, гордость – в счастье. Еще, еще, вопили Брюно, Лизон и Грегуар, когда я, в свою очередь, швырял их в омут. Еще, еще, кричат сегодня Фанни и Маргерит.

* * *

66 лет, 1 месяц, 1 день

Суббота, 11 ноября 1989 года

Провалы в памяти повторяются все чаще… Внезапный блок посреди фразы, тупое молчание перед незнакомым человеком, радостно выкрикнувшим мое имя, смущение перед женщиной, которую я любил когда-то и чье лицо сегодня ничего мне не говорит (хотя их было не так уж и много!), названия книг, которые вылетают из головы, как только ты хочешь их процитировать, потерянные вещи, обещания что-то сделать, за невыполнение которых тебя постоянно упрекают… Все это и раньше мне было не по душе, а теперь и вовсе не нравится. Но больше всего меня раздражает это звериное состояние, когда тебе приходится все время быть настороже из страха забыть то, что хотел сказать, даже в самом начале разговора! Своей памяти я не доверял никогда. Конечно, я почти слово в слово помню все, чему учил меня в детстве отец, но сегодня я думаю, не было ли это в ущерб всему остальному: именам, лицам, датам, местам, событиям, прочитанным книгам, обстоятельствам и т.д. Этот перекос создал трудности для моей учебы и карьеры, хотя никто этого и не замечает. Потому что в разговорах я быстро научился заменять недостающее слово перифразой. Благодаря чему прослыл болтуном. Перифразируя, ты ведь говоришь гораздо больше собеседника – это похоже на охотничью собаку, что, уткнувшись носом в землю, выписывает зигзаги, пробегая расстояние в двенадцать раз больше, чем ее хозяин.

На сегодняшний день память служит мне исключительно для запоминания случаев, когда она отказывала. Помни, что у тебя плохая память!

* * *

66 лет, 1 месяц, 21 день

Пятница, 1 декабря 1989 года

Хорошо спалось, как всегда в дождь.

* * *

66 лет, 2 месяца, 15 дней

Понедельник, 25 декабря 1989 года

Много выпил в сочельник. Много ел. Не хотел, а ел. За разговором. Много смеялся. В общем, как молодой. Были Лизон, Филипп, Грегуар и кое-кто из друзей. Мона превзошла саму себя. В результате – ночью приливы, утром – головокружение. Вся комната вертится волчком. Особенно когда лежу. Сяду – все останавливается. Только никаких резких движений! Стоит сесть или встать слишком резко или повернуть резко голову, как карусель начинается снова. Я – шаткая ось, вокруг которой вращается мир. Как назывались эти тяжелые металлические волчки в моем детстве? Их еще запускали при помощи бечевки, и они вертелись на качающемся металлическом пруте?

* * *

66 лет, 2 месяца, 16 дней

Вторник, 26 декабря 1989 года

Гироскоп! Это называлось гироскоп! Сегодня утром такой гироскоп все еще вертится внутри меня, но вокруг все уже стоит на месте.

* * *

66 лет, 3 месяца, 8 дней

Четверг, 18 января 1990 года

Короткое головокружение, когда ступаешь на гололед, хотя и не скользишь. Ставлю сначала одну ногу, потом другую. Руки в поисках равновесия поднимаются вверх. Хотя соль, рассыпанная муниципальными службами, сделала свое дело – лед стал шершавым, серым, безопасным, совершенно не скользким. Но чтобы снова почувствовать себя уверенно, мне все же хочется добраться до чистого асфальта – до противоположного тротуара. Значит, я обладаю некой «культурой головокружений» и, как всякий носитель определенного знания, становлюсь жертвой ошибочных толкований.

* * *

66 лет, 7 месяцев, 9 дней

Суббота, 19 мая 1990 года

Вернувшись из Соединенных Штатов, Брюно был срочно вызван в коллеж: Грегуар якобы увлекся игрой в «шарф» – это такое удушение понарошку, жертвой которого стало уже несколько человек. Понятное дело, администрация страшно взъелась на Грегуара и его товарищей по игре. Им грозит исключение. Брюно обеспокоен, он недоумевает по поводу «смертельных устремлений», свойственных современным детям вообще и Грегуару в частности. Ответ Грегуара окончательно сбивает его с толку: Да ничего такого тут нет! Просто это жутко приятно, вот и всё! (Конечно, когда ребенок видит отца два-три раза в год, его не очень тянет на откровенность.) Мне же эта история напомнила похожую игру, в которую в этом же возрасте мы играли с Этьеном. В сущности, это была та же самая игра. Мы только иначе имитировали удушение, а цель была та же самая: этакое заигрывание с сознанием, попытка подойти к пределу, за которым следует обморок, или даже перейти его. Для этого мы прерывали друг другу дыхание: один надавливал другому на грудь, а тот в это время делал глубокий выдох, чтобы выпустить из легких весь воздух. Результат не заставлял себя ждать: игрок тут же вырубался. Чудесное ощущение: головокружение, потом – потеря сознания в чистом виде. Как только «задушенный» приходил в себя, он помогал испытать то же самое своему товарищу. Мы обожали это – терять сознание! Знали ли об этом взрослые? Не помню. Так что у игры в «шарфик» есть предшественники. Я дал Грегуару маленький урок анатомии – сонные артерии, шейные вены и все такое, – чтобы он понял, как это опасно. Он спросил, почему же это так приятно, если от этого можно умереть. Я не стал отвечать, что в этом и есть объяснение. Рассказал ему о чувстве опьянения, которое вызывается недостатком кислорода в крови, и о том, какую опасность это представляет для головного мозга. Тот же эффект, что при погружении на большую глубину или подъеме на большую высоту, оба эти вида спорта считаются опасными и требуют постоянного контроля. Оставшись снова наедине с Брюно, я спросил его, неужели в возрасте Грегуара он никогда не играл ни во что подобное. Никогда в жизни! Ну-ну, и эфир не нюхал, чтобы немного отключиться? Помнится, я как-то у тебя в комнате почувствовал похожий запах… Брось, папа, это совсем другое дело! Да нет, не другое, и я тогда был так же встревожен, как он сегодня.

* * *

66 лет, 7 месяцев, 13 дней

Среда, 23 мая 1990 года

Реакция Тижо, когда я рассказал ему историю с Грегуаром, включая урок анатомии: Повезло твоему внучку, что у него такой дедушка! Манес, например, чтобы рассказать ему о кровеносной системе, зарезал бы свинью. Впрочем, эта игра в «шарфик» ничуть Тижо не удивила. Он считает, что все эти удушения, пятновыводители, клей, эфир, лак и что там еще нюхают, являются составными частями эволюционного процесса, который, заканчиваясь современными наркотиками и алкоголем, служит старой как мир навязчивой идее: взглянуть, что же кроется там, по ту сторону проклятого переходного возраста, и узнать, есть ли хоть какой-то просвет в окружающем мраке. А потом, увлекшись разговором, Тижо спрашивает: Ну а ты? Вот ты дожил до солидного возраста, ты знаешь, к чему идешь?

* * *

66 лет, 8 месяцев, 25 дней

Четверг, 5 июля 1990 года

По пути в Мерак заскочили к Этьену с Марселиной. Этьен – нахмуренный лоб, пристальный взгляд, замедленные движения, но нас встретил с улыбкой. Хотя, если честно, улыбался только его рот, непроизвольно, этакой улыбкой-реминисценцией, как будто он вспоминал, как улыбался когда-то. А вот имени Моны он вспомнить не смог. Начиная фразу, он заканчивает ее словами: «и все такое, понимаешь?». Понимаю, мой старый друг, понимаю…