Обезьяний лес. Том 2 - Мари Штарк

ее сердце забилось в груди. Она прекрасно понимала, что их дороги больше никогда не пересекутся. Ни с Чжудо, ни с Юншеном, и даже с Брайаном. Эти трое манлио останутся в ее в памяти, и главное – это не думать о них. Чем ближе она к земле, тем рациональнее мысли.

Отложив игрушку на прикроватную тумбочку, поближе, чтобы не забыть дошить ее, Кэсси вытащила из рюкзака резинку для волос. Кэсси знала, что иногда мама завязывала ею свои волосы.

– Так, я полукровка и что-то там умею видеть, притронувшись к вещам, – прошептала она и сжала в ладони резинку. – Была не была!

Ничего. Как бы Кэсси ни пыталась, как бы ни задерживала дыхание или мысленно ни пыталась увидеть то, чего нет, – у нее не выходило. Шум за дверью не утихал, прохладный ветер продолжал лизать кожу. Никакого вихря, что показал бы ей прошлое мамы, хотя бы один эпизод.

Кэсси не умела пользоваться своими способностями. Похоже, ей придется этому долго учиться. Но как у нее получилось это провернуть с шапкой Патрика? Неужели на это как-то повлияли манлио или чернила? Или просто-напросто это случилось из-за стресса?

Обессиленно рухнув на подушку, Кэсси натянула на пальцах резинку и прицелилась на окно, зажмурив один глаз. Легкий тюль колыхал ветерок, на улице было слышно заливистое пение соловьев.

Ну запустит она резинку на улицу, ну и что? Проблемы это не решит. Все равно придется разговаривать с мамой. Спрашивать про тот дом, что она сожгла, про долги, про роман с дядей Всеволодом и договор со Святым Йонасом. А Кэсси жуть как не хотелось. Ей было просто стыдно говорить с мамой об этом. Это ее прошлое все испортило. Мама ведь не такая, она добрая, отзывчивая. Она бы не смогла поджечь дом. Дэвид все наврал, как и дядя Всеволод.

«Все-таки нужно поговорить с мамой». – Кэсси опустила руки на лицо. Как же все усложнилось! Прижимая резинку к носу, она уловила запах шампуня с лавандой, каким мыла голову вся семья. Раньше.

Прошло где-то с полчаса, когда дверь вновь открылась и в комнату вошла Кэтрин. Она скромно села на край кровати и положила ладонь на ногу Кэсси, накрытую пледом.

Все внутри сжалось. Кэсси и хотела поговорить с ней, и боялась.

– Как ты?

– Лучше, – коротко бросила она, не глядя на маму. Кэсси не могла заставить себя открыто посмотреть на нее.

– Там тебя зовут на чай. – Кэтрин погладила ее по ноге. – Может, даже чем-то перекусишь, там много еды.

– Кто меня зовет на чай?

– Дэвид, Соломон, Фиби…

– Я слышала чужие голоса. Кто это?

Кэтрин смахнула невидимую пыль с пледа.

– Это люди Святого Йонаса, но по большей части они сторонники Соломона.

– А Соломон разве не сторонник Йонаса? – Кэсси переключила канал, не особо вникая в сюжет какого-то фильма. Он не понравился ей быстроменяющимися кадрами. Много каналов было на конлаокском языке, на местных же подключили конлаокские субтитры. Соломон позаботился о гостях.

Кэсси хоть и учила баридский, порой из речи людей она могла понять некоторые слова, даже спорила с переводом, но саму суть – нет. Люди говорили быстро, использовали диалектизмы и выражения, понятные только местным. Даже перевод не спасал, и Кэсси приходилось пропускать информацию. Она чувствовала себя аквариумной рыбкой в огромном море. Вроде плавать умеет, есть тоже, а как добывать еду, куда прятаться ночью – не знает. Например, ведущие назвали тот ролик про красных обезьян в Ив Рикаре «розовой лошадью». Что это значит? Мол, это миф, вымысел, что-то несуществующее… Или же это обозначает, что самую обыкновенную лошадь просто покрасили в розовый, подтверждая монтаж ролика?

«Я привыкну», – подбадривала себя Кэсси.

– Я сама до конца не разобралась, кто чей сторонник, Кэсси. – Кэтрин наклонилась к дочери и погладила ее по руке. Мамина теплая ладонь была такой нежной, такой успокаивающей. – Мы уже не дома. Дома больше нет. Теперь все это – наше настоящее и будущее.

Кэсси прикусила язык. Ей так сильно хотелось высказать матери все, что накипело, но она не могла позволить себе открыть рот.

Последней каплей были ее слова:

– Нам придется слушать их и повиноваться им.

– Ты знала, что так будет, когда пришла к Йонасу?

Кэсси внимательно рассматривала лицо матери в полутьме комнаты, которую освещал лишь свет от телевизора. Мама была в замешательстве.

Началось.

– Что тебе рассказал Дэвид?

Она зашла с другой стороны.

Поэтому Кэсси решила не юлить:

– Все.

Кэтрин сдержанно вздохнула и выпрямила спину. Она остановила свой взгляд на прикроватной тумбочке, на которой лежали распотрошенные пачки чипсов, плитки шоколада и недопитая бутылка йогурта. А еще ее игрушка.

– Хочешь меня о чем-то еще спросить? Или, быть может, – мама опустила голову, прислонила ко лбу кулак и пару раз постучала по нему, – хочешь меня осудить?

В доме кто-то громко и раскатисто рассмеялся, следом послышался деланый смех Нессы.

Кэсси села на кровати и поджала под себя ноги, накрыв их пледом. Она смотрела на маму: согнутая спина, нервные движения, страх. Слезы чуть было не навернулись на глаза. Кэсси уперла язык в щеку, пытаясь сдержаться и прогнать жалость. Ей нужно разобраться с мамой, а не жалеть ее и прощать все на свете.

– Я не буду тебя осуждать. Я просто хочу спросить…

– Я тебя полюбила сразу, как только увидела! – Кэтрин резко повернулась к ней и взяла ее руки в свои. – Сразу, как только увидела.

– А до этого? – Слезы постепенно набирались в глазах, образ мамы стал размываться. – До этого я была лишь частью эксперимента?

Кэтрин не отвечала. Она виновато смотрела на нее и молчала. Подбирала слова или выкручивалась, Кэсси не знала, но одно она поняла точно.

Не в любви она была рождена. А было ли это так важно? Разве все родители любят своих детей, которые находятся в утробе? Ведь главное – дарить любовь после рождения. Или Кэсси не права и просто выгораживает маму?

– А до этого ты была просто полукровка. Эксперимент номер сто двадцать четвертый. У тех женщин, которые соглашались на это, не получалось зачать полукровку. Но Святой Йонас верил, что однажды все получится. Потом пришла я. У меня было два выкидыша, а на третий раз я родила тебя. – Кэтрин улыбнулась и уже протянула было руку к лицу Кэсси, чтобы стереть слезы, но замерла.

– Почему ты сразу мне об этом не рассказала? Что в этой правде такого смертельного? Почему лгала?

– Потому что я не хотела, чтобы ты жила с мыслью о том, что есть какой-то там Святой Йонас и ты будешь ему служить. Я хотела,