Роковое время - Екатерина Владимировна Глаголева

сообщалось, что 5 февраля австрийские войска, посланные усмирять неаполитанскую революцию, перешли реку По и вступили в Папские владения; если они будут отражены, русские выступят вслед за ними. Сын короля Фердинанда, герцог Калабрийский, оставленный отцом во главе правительства, решился разделить судьбу своего народа и, если придется, пожертвовать жизнью для защиты независимости и прав своего отечества. Русский, австрийский и прусский посланники выехали из Неаполя, это значит – война. Обойдется ли дивизиями на юге, стоящими ближе к австрийской границе, или гвардия тоже выступит в поход? Если войска пойдут через Смоленскую губернию, наступит катастрофа…

* * *

– Это черт знает что такое! Скоты! Вон! Долой с моих глаз!

– Но, ваше превосходительство…

– Молчать! Это разве солдаты? Это стадо свиней, а не солдаты!

Шеренги рассыпались, батальон сбился в кучу, офицеры пытались построить роты в колонну. Вдогонку им неслись гневные выкрики генерала Княжнина, распекавшего командира. Тот нагнал батальон уже у деревушки Трубичино, в девяти верстах от Новгорода, злой как черт; всем офицерам было приказано явиться. Чуя недоброе, прапорщик Рудыковский потащился вместе с другими в командирскую избу.

Отправляя второй батальон Бутырского полка в Новгород, в военные поселения, офицерам сказали, что они станут объезжать работы, когда солдаты, сменив Хамовнические казармы на сельскую жизнь, начнут пахать и сеять; каждому офицеру выдадут по три лошади с фуражом. Андрей Рудыковский немного приуныл (ему нравилась жизнь в Москве, караульная служба), но подумал, что это ничего: с сельскими работами он хорошо знаком. Однако лошадей пока не выдали, в путь вышли пешим порядком, а в Бронницком яме командир батальона получил новое назначение – на кирпичные заводы. Как делают кирпичи, никто не знал; ну да ничего, верно, пришлют кого-нибудь, научат. Невелика премудрость. Рассуждая так, дошли до Новгорода, а туда вдруг явился генерал из Инспекторского департамента и устроил батальону смотр. А к смотру-то никто и не готовился! Целый месяц в пути – в февральскую пургу, снега по колено, по ночам в избах духота, набивались-то, как сельди в бочку; где уж тут думать об амуниции: в бане и то ни разу не были.

Командир сообщил офицерам, что далее они не пойдут: здесь предстоит строить бараки, чтобы по весне приняться за делание кирпичей. Глину для них уже накопали, дрова заготовили. Как снег сойдет, так и за дело. Пока же нарядить солдат на строительные работы и следить за ними в оба, чтобы к поселянам и соваться не думали! Обоз с провиантом скоро прибудет, местные жители сами нуждаются в продовольствии: хлеб в прошлом году не уродился. За всеми нужными вещами посылать в Новгород артельщиков, а если по казенной надобности, то непременно представлять квитанции. На этом все, ступайте.

Ночь провели в чистом поле кое-как, лишь бы не замерзнуть насмерть, а с рассветом взялись за работу. Застучали топоры, затрещали стволы, с шумом валясь на землю. Продрогший Рудыковский прыгал с ноги на ногу у костра, на котором солдаты его взвода растапливали снег в большом котле, чтобы потом вылить горячую воду на промерзшую землю и копать ямы под сваи. Он сейчас с радостью взял бы в руки заступ – хоть согрелся бы от работы, а то в шинелишке на рыбьем меху у него зуб на зуб не попадал от холода. Но нельзя: он офицер, «ваше благородие».

Офицером Андрей был всего год, а о благородном его происхождении впервые вспомнили немногим раньше, когда он встретил двадцать две весны. Брат Евстафий возвратился тогда в Россию из Франции вместе с корпусом графа Воронцова, узнал в Житомире от двоюродной сестры, что Андрей, которого он покинул восьмилетним в киевской бурсе, жив и находится в деревне, приискал ему попутчика до Киева, приютил на своей квартире, стал хлопотать о том, чтобы определить его на военную службу. Для этого требовалось свидетельство о дворянстве, которое обошлось Евстафию в пятьдесят рублей. Андрею пришлось снова ехать в Житомир, идти с дядей в дворянское собрание, где хранилась родословная книга, подавать просьбу предводителю через правителя канцелярии (ну и, вестимо, «барашка в бумажке»), ждать целую неделю… К тому времени полковая квартира уже переехала в Черниговскую губернию. Зато с этим свидетельством Андрея зачислили в полк недорослем из дворян, в чине подпрапорщика, с назначением в первую гренадерскую роту.

Дворяне… В родословной книге было записано, что предок Андрея происходил из Сербии и имел прозвище «Рудый», которое затем ополячилось в «Рудыковский». Одни Рудыковские остались в Польше, приняли католичество и зажили богато, другие поселились в Малороссии, сохранили православную веру, но обеднели. Будто бы польские родичи, занимавшие даже важные посты в Варшаве, звали их к себе, лишь бы признали над собой римского папу, но дед Андрея предпочел бедность вероотступничеству. Отец стал сельским попом в имении графа Браницкого, в Васильковском уезде; старшего сына отдал учиться в Киев. Когда батюшка умер скоропостижно, оставив пятерых сирот, матушка упросила начальство принять Евстафия, а потом и Андрея в бурсу на казенный кошт. Все хозяйство Рудыковских состояло тогда из двух пар волов, пары кляч, коровы, работника и служанки. Волов продали, когда работник женился и зажил своим двором; а когда и работница отошла, стало некому ходить за коровой. Лошади пали по дороге из Киева, откуда Евстафий вез семилетнего Андрея домой: заболев на Рождество, мальчик пролежал в больнице до самой Пасхи. Последние двадцать верст до дома пришлось тогда идти пешком…

Евстафий старше Андрея на двенадцать лет. Его отправили в Петербург, учиться в Медицинской академии, чтобы потом, по возвращении в Киев, читать лекции старшим бурсакам, но в одиннадцатом году случился страшный пожар, выгорел весь Подол вместе с Братским монастырем, Академией и бурсой – учиться стало негде. Пятнадцатилетний Андрей вернулся в Ольшанку, зиму прожил у одного шляхтича, обучая грамоте двух его сыновей, а по весне отправился работать в поле – пахать, боронить и сеять. Эта работа была ему не по силам; голод заставлял ходить за плугом, а потом болезнь валила с ног… Как настала пора жатвы, Андрей с матушкой и двумя младшими сестрами (старшая была уже замужем) вязал в поле снопы: помещик разрешал им брать каждый третий сноп себе. На второй год такой жизни матушка надорвалась, слегла и умерла; Андрею не сказали об этом сразу, потому что он сам лежал тогда в горячке. Оставшись круглым сиротой, он какое-то время жил у матушкиного брата – сельского попа и горького пьяницы, потом у дяди по отцу – богомаза, имевшего домик в дальней деревне. Там его и отыскал Евстафий, ставший к тому