Колосья под серпом твоим - Владимир Семёнович Короткевич

принадлежал им. Зубцы баш­ни седели полынью, рыже-коричневые от ржавчины арбузы ядер были там и сям будто вмурованы в кладку. А дальше была Папо­роть, луга, леса, мир.

— Этот замок однажды взяли мужики, — сообщил Алесь.

Майка невольно взглянула на Андрея.

— А что ж, — отметил Андрей. — Что мы, слабаки?

А снизу маленький Кондрат кричал брату:

— Слезай уж, голяк! Высплюсь я на твоей шкуре.

— Привязка, — ответил Андрей.

— Слезай! — кричал Мстислав. — Слезай, тиун Пацук! Тут тебя Волколака с белорусским Ладимиром поджидают.

Разозленный за «тиуна Пацука», Андрей полез вниз.

А они стояли вдвоем и смотрели на землю.

— Ты получил? — спросила она.

— Получил.

— Хорошо здесь?

— Очень... И... знаешь что, давай будем как брат и сестра.

— Давай, — вздохнула она. — На всю жизнь?

— На всю жизнь.

После того как поели в тени одной из башен — Андрей пред­ложил податься еще дальше в лес, потому что там, на самой Па­пороти, живет мельник, колдун Гринь Покивач.

Солнце поднималось все выше. Яростный шар, косматый шар над землей. На горизонте легла уже белая дымка, над которой пла­вали в воздухе, ни на что не опираясь, верхушки деревьев и башни загорских строений.

Лес встретил холодом, таким звоном ручьев, такими солнеч­ными зайцами на салатовых плоских крестиках заячьей капусты.

Вскоре Павлюк заметил лесной пруд, маленький, спрятанный между деревьев. И тут все поняли, что никакой мельник им не нужен. Распрягли коней, а сами разлеглись в густой траве.

Над прудом сияло солнце. Над зеркальной поверхностью воды стрекозы рывками гонялись за своей тенью. Замирали в воздухе, чтобы обмануть тень, а потом бросались. А ниже их скользили по поверхности водомерки. Их лапки опирались на воду и прогибали ее, и потому по дну пруда от каждого маленького конькобежца бежало по шесть маленьких пятнышек тени с ореолом вокруг каждого пятнышка.

Алесь и Майка, прихватив с собою Яню, пошли вокруг пруда чтобы посмотреть, откуда он берет воду. Натолкнулись на ручеек, бегущий, такой чистый, среди свежих мхов, и пошли ему навстречу.

Вода бежала по дну влажного оврага, склоны которого там и сям прорывали могучие валуны. Тут и деревья были могучими: солнце почти не могло пробить их широколистой сени. Порой вода образовывала зеленые лужицы.

...Гулко, как из пушки, вырвался из трясинной лежки вепрь. Бросился в чащу.

Испугавшись, они шли дальше, теперь уже не оглядываясь по сторонам. А на одном из валунов, едва ли не над их головою, сто­яли Корчак и Гринь Покивач, смотрели, как маленькие фигурки пробиваются все выше и выше по темному дну.

Когда они исчезли в сени лещины, бледный Корчак перевел дыхание, сжимая в руках двустволку Покивача.

— Одного знаю, — прошептал он. — Троюродный племянник нашего Кроера. Этого бы...

Покивач испугался.

— Ты что?

На щеках у Корчака ходили желваки.

— Их всех — под корень... барчат, княжат...

— Ну и дурак, — высказался Гринь. — С ними крестьянская девчонка. Да и сами они чем виноваты, дети? Ты излишнюю злобу из себя выпусти, удушит.

— Излишней злобы не бывает, — ответил Корчак. — Идем от­сюда.

Густые заросли лещины и волчьего лыка проглотили их.

А дети тем временем нашли исток воды. Нашли в самой глуби­не оврага, под головоломной стеной, в растопыренных зарослях орешника, сквозь который падал в маленькое лоно воды един­ственный луч.

Родничок, спокойный на поверхности, выбрасывал из глубины своей песчаные фонтанчики. Вечно живые песчинки двигались, растекались по дну от середины жерла, прыгали. А рядом второй маленький «гейзер», почти на поверхности, тоже тужился родить воду, но у него не хватало силы, и он только иногда выпускал из себя сытые пузыри.

— Батька воды, — шепотом промолвила Майка.

— Батька вод, — поправил Алесь. — Вот так и Днепр начина­ется где-то.

— Живая вода, — произнесла Яня.

И она опустилась на колени и сломала пальчиками кристаль­ную поверхность.

— Пейте. Будете жить сто лет... Пойдете далеко... как Днепр.

Они легли на животы и долго, иногда отрываясь, пили воду, такую холодную, что она обручем сжимала лоб.

А вокруг был зеленый и черный полумрак, и только один луч падал между их голов на невидимую воду, мягко золотя дно.

XIV

Все проходит. Прошли и те счастливые дни, когда все были ря­дом, мало спали: пробуждались раньше птиц, встречали восход, проводили солнце, когда оно, низкое, отражается во всех окнах и окна горят расплавленным золотом и дом словно пылает внутри, и ложились поздно.

Поехали. Только и осталось, что воспоминания да надежда. По­тому что недаром ведь Майка говорила: «На всю жизнь». Утешало это плохо.

Целыми днями один — Фельдбауха и француза в друзья себе не возьмешь, — мать читает или вышивает второй воздух, отец целыми днями на полях, а то на охоте.

И вот в один из дней, — стояла середина августа, — отец и мать что-то долго шептались за ужином, и лица у них были встрево­жены и торжественны. Наконец, когда убрали со стола, матушка сказала:

— Дедушка прислал с посыльным письмо, сынок.

Алесь поднял глаза. Дед начинал уже казаться ему мифиче­ским. И вот...

— Он просит, чтобы ты приехал к нему... Один.

Мать говорила это так, как будто это было одновременно огромной наградой и величайшей обидой.

Отец достал из бумажника лист и прочитал:

— «Мизантропия моя и хандра разыгрались. Мне трудно ви­деть новых людей. Потому и не звал вас. Образ подобия Божьего мне надоел — так мало в нем Божьего. Но поскольку настроение это все продолжается и конца ему не видно, а в животе нашем Бог волен каждый день, то внуку моему Александру положено знать, во владение чем он вступит после моей смерти и успешного от­хода в то, что после нее. Поэтому пускай приезжает ко мне на один-два дня...»

Матушка прикрыла глаза рукою, пальцы ее дрожали.

— Я знаю, Georges, почему он не хочет видеть тебя. Это из-за Кроера. Из-за него он и меня не любит.

— Нелепость, — возмущался пан Юрий. — Ах, черт старый, семьдесят восемь лет, а он паясничает, как недоросль. У него ка­призы, как у беременной! Ты для него — слабая святоша. Я — псарь, неспособный на дело.

— Georges! При ребенке?! Ты что?

— А потому, любимая, — неожиданно твердо ответил Юрий, — что над тобой издеваться я никому не позволю, хоть бы и родному отцу.