Колосья под серпом твоим - Владимир Семёнович Короткевич

Всадник подъехал к частоколу и с минуту постоял перед ним. Потом, не поднимая головы, медленно поднял ружье и трижды, с большими перерывами, стукнул дулом в доски ворот.

...Не ожидая больше ни минуты, боясь неизвестно чего — мо­жет, того, что запылают глаза у конского черепа, — дети броси­лись бежать так, как не бегали никогда в жизни.

Они не помнили и не знали дороги, не обращали внимания на усталость, от которой резало в груди, не помнили, где перелезли ограду. А может, ее и совсем не было? Они бежали и опомнились только на знакомом распутье, от которого до Загорщины было не более двух верст.

...Было темно. Пахло березовыми вениками. Потом вспыхнул огонек. Рука, украшенная на запястье железным узорным брасле­том, поднесла спичку к восковой толстой свече. Потом ко второй. К третьей.

И тогда другая рука, загоревшая почти до горчичного оттенка, сняла со стола украшенный серебряными насечками пистолет. Спрятала под стол.

— Боишься? — иронично спросил Раубич, скидывая на скамью плащ.

— Остерегаюсь, — ответил Война.

Раубич вынул из-под плаща корзинку и поставил на стол.

— Подкрепись.

Исполосованное и изрезанное страшными шрамами лицо улы­балось.

— «Правда ль, что Бомарше кого-то отравил? » — спросил Война. И хозяин бани ответил в тон ему:

— «Гений и злодейство две вещи несовместимые».

— Знаешь классику, — похвалил Война.

Они сидели за одним столом. Война ел, искоса поглядывая на собеседника настороженными и беспощадными глазами. Его чер­ные брови были нахмурены.

А Раубич сидел напротив, и его лицо оживляла ироническая усмешка. Большие, совсем без райка, темные глаза спокойно наблюдали, как пальцы Войны ломали куриную ногу.

— Изголодался ты, братец.

Вычурно изломанные, презрительные брови Раубича дрожали.

— И так двадцать лет, — промолвил он. — Боже мой, сколько страданий! И, главное, напрасно. Все время спать одним глазом. Все время недоедать.

— Лучше недоесть, как ястреб, чем переесть, как свинья.

— Намек? — спросил Раубич.

— Ты что? — удивился Война. — Нет, кум, тебя это не каса­ется. Ты тоже не тихая горлинка, тоже «хищный вран» над этой полуживой падалью. Это не о тебе. Это о тех, которые зажрались, которые забыли.

Они смотрели друг на друга. Предбанник, освещенный спокойными язычками свечей, был неплохой декорацией: выскребенные до желтизны бревна стен, пучки мяты под потолком, широкие ска­мьи под мягкими красными покрывалами, стол, на столе пища и глазурованный кувшин с черным пивом, а возле стола два насто­роженных человека.

— Наконец, кто меня выручил, раненного, — продолжал Война, заканчивая есть, — кто подобрал в овраге? Кто выходил? Кому ж может больше верить Черный Война?

— А ты не гордись, Богдан, — жестко заметил Раубич. — Я тог­да не знал, что ты Черный Война. Просто видел твою перестрелку с земской полицией. А у меня, кумок, с этой публикой свои счеты. Да и потом... если шестеро нападают на одного — правда не на их стороне.

— Рыцарь, — улыбнулся Война. — Ты ж гляди, рыцарь, не за­будь предупредить «голубых», что меня видели в окрестностях.

— Предупрежу, — спокойно пообещал Раубич. — У меня также имеется то, чего нельзя ставить на карту.

Война скручивал из грубого табака цигарку. Изувеченные паль­цы двигались неловко.

— Дай я, — предложил Раубич.

— Не надо. Во всяком случае, один палец у меня здоров... Тот, который кладется на курок.

— Война, — умолял Раубич, — не рискуй собой, Война. Погоди немного. Пора наступает. А ты можешь не дожить. Ты будешь ну­жен живой, а не мертвый. Пересиди год-два. Место я тебе найду. Отдохни. А потом я позову.

Тень головы Войны отрицательно качнулась на стене.

— Ты неплохой человек. Но я говорю — нет. Потому что ты ищешь друзей. А друзья предадут. Человек — быдло. В отряде из трех — один предатель. И потом, мне нет времени. Старые сол­даты живут, пока идут. Если я присяду — я не встану, такая уста­лость в моих костях. Я подаю тебе знак и прихожу сюда, когда уж совсем невозможно. Я сплю тут как человек, но потом мне опять тяжело привыкать к настороженным ночам, к дождю, к своей берлоге... как двадцать лет назад. Человеку стоит на минуту остановиться в ненависти, и готово! — он подлец, потому что этого требует его бедное, подлое тело.

Он опустил веки.

— Сегодня я расскажу тебе кое-что, — не очень охотно объ­явил он. — Ты помнишь бунт в тридцатом году?

— Да. Только тогда я был другим и не понимал его.

— А я понимал. Мне тогда было девятнадцать, и я верил в лю­дей. Верил в бунт, в наше восстание, в то, что люди его не пре­дадут. Верю я в это теперь или нет — мое дело. Но и тогда, и теперь я не верил в высокопоставленное быдло. Золото — самый грязный металл, но из него делают шапку, и ее хозяин с мозгами каптенармуса получает право сидеть на человеческой пирамиде, мучить людей, которых он мозоли не стоит. Горностай — подлый и алчный зверь, но из него делают белехонькую мантию, и ее хо­зяин почему-то получает право рвать на куски свой народ и уйму других.

Война положил на стол тяжелую ладонь.

— Я верил, что остальные думают, как я. Наверно, потому, что я любил свое Приднепровье и верил, что мои друзья желают ему добра. А потом началось. Прежде всего предала эта сволочь. Хлопицкий. Диктатор. Наполеончик... Потом другие. Разгул подлости и животного страха... Что удивляться, что нас разбили, что мужи­ки нам не верили. Но я верил. Через год я пришел к некоторым друзьям и сказал, что пора начинать сначала. И увидел, что один разводит капусту, а другой служит столоначальником. Увидел пу­стые от ужаса глаза... А они ведь были совсем как я. И я понял: они остановились в ненависти. Что мне было делать? Начальники предали. Друзья дрожали. Народ покорно тащил ярмо. Все, во что я верил, было, стало быть, как басня для глупых детей, а моя меч­та — сломанная игрушка.

Он улыбнулся.

— Помнишь, Иаков боролся с Богом. Я был молод и горяч. Один так один. И я решил: восстание будет жить, пока буду жить я. Должна ведь быть правда! Должен быть Бог в небе!

Теперь в его словах звучала наивная, но твердая гордость.

— И вот оно живет.