Гай Юлий Цезарь - Рекс Уорнер

Вскоре после того как он выдвинул свою кандидатуру на пост консула, Цицерон проявил талант юриста несколько странным для меня образом. После ухода с должности эдила я хотел воспользоваться огромным успехом, пришедшим ко мне после праздника, устроенного в память Мария. Поэтому, получив назначение на должность судьи, рассматривающего дела об убийствах, я решил пересмотреть некоторые наиболее нашумевшие преступления, совершенные по приказу Суллы. По моему распоряжению двум преступникам должен был быть вынесен приговор. В отношении одного было доказано совершение трёх убийств. Другой, будучи центурионом[53], по приказу Суллы на форуме заколол своего командира Офеллу. Эти дела получили резонанс, на что я и рассчитывал, как вдруг Цицерон предпринял шаг, который я должен был предвидеть. Через одного из своих друзей он вызвал в суд Каталину и обвинил его в совершении нескольких убийств, к которым он, несомненно, был причастен в период террора Суллы. Цицерон, без сомнения, знал о том, что так как я и Красс поддерживали предвыборную кампанию Каталины и были связаны с ним даже узами дружбы, то мы попытаемся отложить или совсем отменить слушание дела. Я мог воспользоваться буквой закона только против моих врагов или политических противников. И всё же сама угроза рассмотрения дела нанесла вред Каталине, так как это напомнило избирателям о том, что он и в какой-то степени Красс когда-то имели прямое отношение к худшим проявлениям тирании Суллы. Поступок Цицерона поставил и меня в глупое положение, так как, чтобы остаться верным друзьям, мне пришлось вести себя непоследовательно, что недопустимо в отношении закона.

В то же время, хотя избрание Каталины и Антония в консулы казалось нам всё ещё возможным, Каталина продолжал вести себя с присущими ему высокомерием и чёрствостью. Он не скрывал, что тратит большие деньги на подкуп голосов. Его поведение вызывало беспокойство даже у Красса, который стал сомневаться в том, что Катилина будет послушной игрушкой в его руках. Казалось, что из хвастовства он намеренно противодействовал тому, что, по нашему с Крассом мнению, принесёт ему успех. Так, он не спешил опровергнуть слухи о том, что намеревается предложить сенату отмену всех долгов. В результате в торговых кругах Рима началась паника, а Цицерон заработал больше голосов и тут же воспользовался ситуацией с умом и дальновидностью.

Цицерон всегда верил в то, что его поведение в этот и следующий годы даст ему возможность навсегда остаться в памяти людей одним из величайших государственных деятелей Рима. Такое стремление абсурдно. У него нет концепции, которая действительно отвечала бы потребностям сегодняшнего времени, и если бы он пережил меня и снова занялся политикой, то почти несомненно был бы уничтожен. И всё же его пример очень интересен. Я думаю, он действительно войдёт в историю, но вопреки его желанию не как государственный деятель, а как неординарный человек, пример того, как в определённые моменты литературный талант может заменить талант политика. Я говорю так, потому что уверен, что его литературный талант неоспорим. Я всегда восхищался им, хотя и сам претендую на обладание литературными способностями. Даже когда я внимательно разбираю каждый его аргумент, то не устаю изумляться тому, с каким мастерством и страстью он изложен. Неудивительно, что в годы своего могущества аргументы Цицерона убеждали и его самого.

С тех пор я, конечно, прочёл несколько книг и поэм, в которых Цицерон попытался напомнить о том, что, по его мнению, являлось его величайшим успехом. Я не удивлюсь, если эти труды Цицерона, в отличие от всех остальных, которые, несомненно, найдут своё место в истории, будут забыты или заброшены. И всё же мне жаль этого. Хотя тщеславие Цицерона выдаёт в нём ребёнка, в его идеализме есть что-то трогательное и поучительное. Цицерон постоянно говорит об одном и том же — единстве и порядке в государстве. Ему приятно думать о том, что под его руководством однажды существовало то, о чём он говорит как о «союзе всех хороших людей», силе, направленной на осуществление благородных целей: мира, справедливости и хорошего правительства. Особенно его радует то, что всего этого он достиг без использования армии. Он заходит так далеко, что говорит: «Пусть оружие уступит место тоге», — имея в виду, что при высшей форме политической власти не понадобится военная сила.

Вполне возможно, что в некоторых государствах эта идея может найти своё воплощение, но Цицерон жил не в таком обществе. Единство, о котором он мечтал, было недостижимо. Его «хорошие люди» были далеки от идеала. Они были обычными реакционерами, которых поддерживало большинство среднего класса, боявшегося революции. Сам Цицерон ничего не делал, чтобы развеять их страхи, а лишь нагнетал атмосферу истерии. Только в такой атмосфере он мог удержать власть в своих руках. Как только непосредственная опасность, степень которой он так преувеличивал, исчезла, исчезла и его партия. Его «хорошие люди» стали такими, какими были всегда, — плохими, а сам Цицерон с возвращением Помпея и его армии стал почти голым в своей тоге.

И всё же, хотя в конце концов Цицерон перестал играть заметную роль, нельзя отрицать, что какое-то время он обладал реальной властью. Больше чем кому-либо другому, ему удалось сломать наши с Крассом планы, а его действия даже привели к тому, что я оказался в опасности.

В дни, предшествующие выборам в консулы, когда всех, и Красса в том числе, начало тревожить вызывающее поведение Каталины, Цицерон выступил в сенате с самой блестящей речью, какую я когда-либо слышал от него. Он предложил ужесточить наказание за подкуп избирателей и запретить большинство политических клубов. Это предложение, конечно, было нацелено на Каталину, но не причинило нам вреда. Тогда было легко найти трибуна, который наложил бы вето на предложение, прежде чем оно стало законом. Однако было невозможно предотвратить обсуждение предложения, а в ходе дискуссии Цицерон, естественно, не упустил возможности напасть на своих соперников. Во время выступления он был одет в белую тогу, которую по традиции надевают кандидаты на избрание в консулат. Позже его речь вышла в свет под заголовком «Речь в белой тоге». Даже в неисправленном для выхода в свет виде это было произведение ораторского искусства. Оно изменило расстановку голосов на выборах. Я всё ещё слышу дрожащие нотки его голоса, постепенные и часто продуманные переходы от неистовства к глубочайшему спокойствию, скороговорку одних предложений и тяжёлое падение других. Вначале он, как обычно, нервничал, но очень скоро взял себя в руки, и я, зная, что от него исходит опасность для меня и Красса, не мог не отметить, как блестяще он владеет словом.

Обличительная речь Цицерона была великолепна. Основным её содержанием стали характеры и карьера Каталины и Антония. Катилина, которого Цицерон по традиции назвал неверным супругом и убийцей, был обвинён в интрижке с одной из жриц Весты. Тогда я подумал, что это обвинение было не из лучших, так как эта жрица была сестрой жены самого Цицерона. Однако с точки зрения ораторского искусства выбор слов оказался безупречным. Он использовал язык таким образом, что умудрился создать впечатление о себе как о смелом и решительном человеке. На самом деле Цицерон лишён смелости, но в решающие моменты, и будучи уверенным в полной поддержке, создаётся впечатление, что он храбрец. В тот раз, как и на судебных заседаниях, он безошибочно понял, какие чувства владеют аудиторией. В основном это были растерянность и страх. Далеко отсюда им угрожала непобедимая армия Помпея, а здесь дома — Катилина, вселяющий ещё больший страх оттого, что было непонятно, что у него на уме. Цицерон воспользовался этим чувством бессилия, продемонстрировав власть. Он говорил с презрением о Каталине, но намекнул и на то, что за его спиной втайне от всех действуют ещё более опасные и разрушительные силы. Он ни разу не назвал ни моё имя, ни имя Красса, но вполне ясно дал понять, кого он имеет в виду. Цицерон призывал слушателей увидеть и прочувствовать всё величие Рима, достоинство сената, опасность, угрожавшую им обоим, славные деяния прошлого и уверенность в славе и стабильности будущего, которую он гарантировал, если «хорошие люди» объединятся. А кто, спрашивал Цицерон, сможет лучше всех объединить их, если не он сам, — человек, добившийся нынешнего положения благодаря поддержке бедняков и богатых, тот, кто, чтя историю и традиции, уважает и защищает величественную и почти божественную власть сената? Пусть в эти страшные дни люди доброй воли пойдут за ним, и от анархии он приведёт их к величию. Его программа была справедлива и очень проста: порядок, мир, процветание у себя дома, достоинство и профессионализм за рубежом.

Все сенаторы, за исключением нескольких сторонников нашей партии, восприняли этот призыв с величайшим энтузиазмом. Объединившись для поддержки Цицерона, сенаторы использовали своё влияние на выборах. Они были уверены, и совершенно справедливо, в том, что Цицерон сможет лучше всех выразить их интересы. Никто, кроме самого Цицерона, не воспринял серьёзно его обещание стать «народным» лидером. На самом деле своей речью Цицерон окончательно отрезал себя от народной партии, хотя сам, вероятно, сразу не осознал этого. Тщеславие его было столь велико, что он вполне мог верить в то, что в будущем все «хорошие граждане» независимо от партийной принадлежности объединятся под его началом и, послушные и довольные, останутся подконтрольны ему. На самом деле он не имел ни малейшего представления о том, куда поведёт их и какими способами, помимо своего красноречия, будет удерживать их под контролем. Вместо того чтобы создать единство, он усилил разногласия.