Гай Юлий Цезарь - Рекс Уорнер

В основном он жаловался на то, что я использую его деньги, чтобы присвоить себе все лавры за проведение великолепных праздников года. Лавры достались действительно мне, но Бибул был сам виновен в этом. До этого я говорил ему, что если он, могущий позволить себе большие расходы, будет щедро тратить деньги на игры и фестивали, которые мы оба предлагали народу, я сам, обладая талантом проведения подобных мероприятий, возьму на себя всё бремя ответственности за их организацию. Такой уговор казался мне очень удобным для нас обоих и к тому же честным. Однако Бибулу не хватило ума, чтобы получить хоть какую-то выгоду из этого. Его характер, в котором странным образом сочетались наивность и вспыльчивость, не давал ему вести себя с изяществом и достоинством на публичных мероприятиях. Вместо того чтобы тихо сидеть на месте во время зрелищ и делать вид, что и он участвовал в их организации, он всегда громко выражал своё удивление по поводу увиденного, восхищение и, в конце концов, презрение к тому, что он считал проявлением моего расточительства. Люди очень скоро обратили внимание на его поведение и с радостью, так как я уже был их любимцем, стали хвалить только меня за представления. И всё же я выполнил свою часть договора, и поэтому меня нельзя было обвинять в том, что Бибул из-за своего поведения не получил вознаграждения за расходы.

Конечно, я проводил кое-какие мероприятия и самостоятельно, не используя деньги Бибула. Помимо того что я занимался постройкой галерей в Капитолии, где выставил свою собственную коллекцию картин и произведений искусства, ещё много времени тратил на украшение храмов и общественных зданий. Позже, после того как Красс, бывший в то время цензором, назначил меня смотрителем Аппиевой дороги, я потратил на эту важную артерию Италии целое состояние, не считая денег, выделенных мне казначейством.

Игры, которые мы проводили весной в честь матери-прародительницы, были просто великолепны. Именно во время проведения этих игр Бибул впервые проявил свою чрезвычайную раздражительность. Но римские игры, которые мы проводили в конце года нашего пребывания на посту, оказались ещё более запоминающимися. На них я устроил состязания гладиаторов в честь моего отца. Я не хочу сказать, что отец играл очень важную роль в моей жизни. Он умер за двадцать лет до игр, но всё же я хотел увековечить его память, хотел, чтобы он узнал, если, конечно, умершие сохраняют какие-то чувства или понимание (во что я не очень верил), что наша семья хотя и постепенно, но приобретала влияние в государстве. Итак, я намеревался устроить самое роскошное состязание гладиаторов, которое когда-либо видели римляне. Сражаться должны были триста двадцать пар, и я бы нанял ещё больше, если бы сенат в спешном порядке не принял декрет, ограничивающий число людей, которое может вывести на арену один человек. Времена были очень неспокойные, и вполне возможно, некоторые люди могли подумать, что я собираю армию для революционных целей. Однако декрет был принят для того, чтобы, насколько будет возможно, контролировать вероятный рост моей популярности. Такой поступок сената подарил мне одну интересную идею

Я потратил деньги, на которые собирался нанять ещё гладиаторов, и вооружил те шестьсот сорок человек, которые у меня уже были, серебряными доспехами. Это произвело невообразимое впечатление и, как мне кажется, невероятно разозлило Бибула.

Но наибольшую популярность я завоевал благодаря одному событию, которым хотел почтить память моего дяди Мария. Это произошло незадолго перед тем, как я покинул пост. Втайне от всех я заказал несколько прекрасных скульптур Мария и Виктории[52], держащей в руке трофеи. Эти скульптуры, украшенные золотом и надписями, говорящими о битвах, которые спасли Рим от нашествия варваров, были пронесены ночью по улицам города и водружены в Капитолии. Реакция римлян превзошла все мои ожидания. На следующий день окрестности Капитолия и весь форум были заполнены ликующей толпой. Она торжествовала по поводу подтверждения славы человека, который всё ещё считался её лидером и товарищем. Толпа была также благодарна мне за то, что я устроил ей этот праздник. Я был невыразимо тронут, когда услышал, что люди вместе с именем Мария выкрикивают и имя Цезаря.

После этого праздника я подвергся жестоким нападкам в сенате со стороны Катула.

— Раньше вы подрывали основы государства втайне от всех! — кричал он. — Но теперь вы выставили свои орудия против него в открытую.

В этих словах была доля правды, но я мог позволить себе не обратить на это внимания и дал осторожный ответ старому сенатору, который всегда оставался мне врагом. Хотя некоторые из «орудий», как назвал их Катул, возможно, и были видимыми, мы с Крассом продолжали участвовать в том, что можно назвать «подрывом». В год моего пребывания на посту эдила мы разработали несколько подробных, но осторожных планов, нацеленных не только на то, чтобы осуществлять контроль за выборами консулов, но и на то, чтобы осуществить с помощью посредников некоторые реформы, которые смогут предоставить нам большую власть в государстве. Красс работал над этой программой с тем большей энергией, чем сильнее в нём росла тревога по поводу постоянно прибывавших с Востока вестей о военных успехах Помпея. Войска «Великого» от Каспийского моря дошли до Сирии и Аравийского полуострова. Им было объявлено о завоевании до тех пор неизвестных народов. Римлянам льстила мысль о том, что двенадцать царей обхаживают Помпея на его зимней квартире. Однако Красс совсем не разделял их восторга. Он был уверен, что Помпей в конце концов использует свою победоносную армию, чтобы стать диктатором. Красс был готов пойти на всё, что угодно, лишь бы предотвратить эту возможность. В сенате многие разделяли опасения Красса (хотя я не относился к ним). С другой стороны, сам Красс, постоянно игравший с революцией, не открывая своих карт, тоже был объектом подозрений. И его «знание» человеческой натуры снова подводило его, на этот раз в отношении Каталины и Цицерона.

Каталина снова получил право выставить свою кандидатуру в консулы. Суд против него в основном благодаря деньгам и влиянию Красса был проведён так, что Каталину оправдали, несмотря на все свидетельства против него. К тому времени с Востока вернулся юный Клодий. Там он причинил много вреда своему шурину Лукуллу, но не смог обратить это в свою пользу и лишь заработал репутацию дерзкого и пылкого оратора, защитника интересов тех, кто считался угнетённым. В личной жизни он был таким же расточительным, как и я, и ещё более распутным. Он был должен большие деньги Крассу и в целом готов был сделать всё, что бы ни предложил ему он. Именно под влиянием Красса обвинителем в деле Каталины был назначен Клодий. Он легко договорился с защитой о выборе присяжных и представил суду доказательства таким способом, что если бы присяжные и были честны, то они вряд ли вынесли бы вердикт «виновен». Естественно, не обошлось без скандала. К тому же Клодий не смог устоять перед соблазном жестоко раскритиковать некоторых сенаторов, как реакционных, так и умеренных. Поэтому была веская причина для беспокойства.

И всё же Катилина был оправдан, и казалось вполне возможным, что с финансовой поддержкой Красса он и Антоний Кретик будут избраны консулами на будущий год. Единственным их соперником, который мог представлять опасность, с нашей точки зрения, был Цицерон, которого Красс продолжал недооценивать. Красс считал, что Цицерон, будучи сыном провинциального землевладельца, никогда не занимавшего государственного поста, не получит поддержки от аристократии. Не поддержит его и народ, так как у него нет программы, которую можно было бы назвать народной. Цицерон пытался заручиться поддержкой сразу с нескольких сторон: от сената, народа, всаднического сословия, Помпея. В неистовых попытках добиться консульства он польстил даже Катилине. Короче говоря, Красс решил, что этого непоследовательного человека не стоит воспринимать всерьёз.

Я часто замечал, что люди страстно стремятся приписать другим свои собственные недостатки. Так, критикуя Цицерона, Красс, казалось, не видел того, что его главным недостатком как политика было то, что, хотя он имел чёткую программу, никто, кроме его ближайших друзей, не знал, какой линии он придерживается. Поэтому очень часто казалось, что одновременно он поддерживает противоположные точки зрения. Его оценка Цицерона была поверхностной и неверной. В те дни Цицерон был не только амбициозным человеком. Он был чрезвычайно умён, хотя ум его скорее являлся умом юриста, чем государственного человека. В области государственной деятельности его идеи были устарелыми, слишком сентиментальными. Иногда он был просто похож на сноба. В мечтах он всегда видел своё имя в исторических книгах. Однако в моменты всеобщей истерии такой человек может навязать своё мнение другим, особенно если он, как Цицерон, обладает поистине великолепными ораторскими способностями. В той ситуации, в которой Цицерон оказался тогда, его недостатки оказались полезными для достижения намеченной цели. Строго говоря, его высокопарные фразы о «единстве и согласии классов» ничего не значили, так как интересы различных классов оставались полярными, а сам Цицерон не имел программы, которая могла бы примирить их. И всё же какое-то время большинство среднего класса верило в то, что Цицерон говорит разумные вещи, а аристократия в сенате считала, что в трудной ситуации Цицерон может оказаться очень удобным инструментом для удовлетворения её собственных интересов. Цицерон искренне верил в то, что является блестящим государственным деятелем, и какое-то время действительно был похож на него благодаря своей энергии, талантам юриста, писателя и драматурга.