Что я сделал ради любви - Сьюзен Элизабет Филлипс

— Знаю. Я сама ее выбрала, помнишь? И это мне следовало бы жаловаться. Тесемки корсета пришиты так, что ничего не скрывают!

— Открой дверь! Немедленно!

— Я передумала.

— На счет «три», — настаивал он.

— Отступи, чтобы я лучше видела.

— Ладно. Отступаю. Один… два… три!

Она открыла дверь и заглянула внутрь. Брэм оглянулся.

Оба были полностью одеты. Брэм покачал головой:

— Тебе совершенно нельзя верить.

Джорджи насмешливо прищурилась:

— Я по крайней мере скинула туфли. Ты даже этого не сделал…

— Предлагаю новый договор, — объявил Брэм. — Ты снимаешь одну вещь, я — другую. Я даже согласен быть первым.

Он стянул сорочку.

Она уже знала, что у него великолепный торс: слишком долго подглядывала за ним. Мышцы перекатывались под кожей, но были не такими бугристыми, как у бодибилдеров. Впрочем, легко ему быть сексуальным — все равно ему больше нечего делать, кроме как целыми днями заниматься собой.

— Я жду, — напомнил он.

Несложные вычисления быстро позволили Джорджи понять, что на ней одежды больше. И неужели она действительно на это пойдет? Секс с Брэмом не дает гарантий, что он не станет ей изменять. Но он далеко не глуп: знает, что оба они под колпаком у прессы и что ему будет невероятно трудно улизнуть на свидание с другой женщиной. Кроме того, Брэм всегда искал легких путей, а в его случае легкий путь — это она и ее деньги. Она завела руки назад и расстегнула серебряную цепочку.

— Так нечестно.

Ее появление во владениях дьявола требовало нескольких, пусть и не слишком хитрых, трюков.

— Снимай джинсы. Гульфик ждет.

— Если помнишь, на мне еще туфли.

Он отступил, чтобы она могла лучше увидеть, как летит в сторону один мокасин.

— Наглое жульничество! — возмутилась Джорджи, вынимая из уха маленькую бриллиантовую сережку.

— Кто бы говорил!

На пол упал второй мокасин.

— В жизни никого не обманывала.

Она сняла вторую сережку.

— А я тебе не верю.

Один носок.

— Ну, может, иногда, мухлевала в «Пикшионери»[17], — призналась Джорджи.

Снимая по очереди один из предметов одежды и украшения, они то и дело отступали от решетки, чтобы лучше видеть друг друга. Вверх-вниз, вверх-вниз: чувственный танец разоблачения и сокрытия…

На пол лег второй носок.

— Интересно, мужчины когда-нибудь капали мед тебе в пупок, чтобы потом его слизать? — осведомился Брэм.

— Сотни раз.

Она потеребила верхнюю пуговку на блузке, стараясь выиграть время и все еще не уверенная, насколько далеко сможет зайти в этом очень личном пип-шоу.

— Когда у тебя в последний раз была любовница? — выпалила она неожиданно для себя.

— Очень давно.

Он просунул палец под застежку на джинсах.

— Когда?

Она выдавила между пальцами красную пластиковую пуговицу.

— Не можем ли мы поговорить об этом в другой раз?

Застежка вылетела из петли.

— Нет, не можем.

Разговор о прежних любовницах должен был погасить ее желание, но этого не случилось.

— Позже. Обещаю.

— Не верю.

— Если я захочу тебя надуть, можешь пройтись по моей голой спине в шпильках.

— Если ты попытаешься меня надуть…

Верхняя пуговица расстегнулась словно по собственной воле.

— …никогда больше их не увидишь.

Блузка медленно соскользнула с рук. Под ней оказался кружевной белый лифчик от «Ла Перла» с такими же трусиками, о которых Брэм пока не знал.

Он неторопливо снял часы — Джорджи совсем забыла о дурацких часах, — так что теперь на нем оставались только джинсы… и то, что под ними.

Джорджи никак не могла глубоко вздохнуть, но все же отодвинулась, расстегнула синие слаксы и, глядя Брэму в глаза, стала их стягивать.

У нее были очень красивые ноги: длинные, стройные и сильные — ноги танцовщицы. Брэм уперся в них взглядом. Прошло несколько бесконечных секунд, прежде чем он тоже отступил и снял свои джинсы. Под ними были серые трикотажные трусы-боксеры, облепившие весьма заметную эрекцию. Джорджи уставилась на внушительную выпуклость.

— Теперь твои трусики, — потребовал он, снова подходя к решетке.

Впервые в жизни ее охватило такое безумное возбуждение. А ведь они даже не коснулись друг друга!

Она расстегнула лифчик. Бретельки упали, но она, придерживая обеими руками чашечки, вернулась к решетке.

— Сначала ты потрудись, — прошептала она.

— Придется довериться тебе, — прохрипел он и, засунув пальцы под резинку боксеров, стащил их и встал перед ней в своей великолепной наготе.

Джорджи пожирала его глазами: широкие загорелые плечи, мускулистый торс, узкие бедра, чуть светлее, чем остальная кожа. Джорджи и не почувствовала, как опустила руки. Лифчик порхнул на пол.

— Отступи, — приказал Брэм едва слышно.

Он использовал ее, и она использовала его. И ей было все равно.

Она отошла в середину комнаты и сняла невесомые нейлоновые трусики. Он смотрел на нее так пристально, что тело охватило огнем.

Брэм спал с куда более красивыми, чем она, женщинами, но Джорджи не испытывала ни капли мучительной неуверенности в себе, от которой страдала, живя с Лансом. Это Брэм. Ей плевать на его мнение. Ей нужно только его тело.

Она вскинула голову:

— Отойди, чтобы я смогла как следует тебя разглядеть.

Но у Брэма больше не было сил терпеть.

— Игра закончена. Мы уходим отсюда. Немедленно.

Джорджи не хотела уходить. Она хотела навсегда остаться в этом мире чувственных грез и поэтому сняла с крючка голубой лифчик-цветок. Каждая чашечка состояла из трех шелковистых лепестков. Повернувшись к Брэму лицом, она молча отстегнула каждый лепесток. Очень медленно. Сначала боковые, потом — центральный.

Глаза Брэма хищно блеснули.

— Ты меня убиваешь!

— Знаю.

Она схватила трусики из того же набора и отступила, чтобы Брэм мог видеть весь процесс облачения в эротическое белье. Кстати, промежность у трусиков отсутствовала.

— Неплохо сидят, не находишь?

— У меня весь ум отшибло. Иди сюда.

Она шаг за шагом подобралась к смотровой щели.

— Ближе, — прошептал он. Джорджи молча подчинилась.

Они прижались лицами к решетке, и губы встретились через завитки черного металла. Только губы.

И тут земля дрогнула. Действительно дрогнула. Или по крайней мере стена. Джорджи растерянно ахнула, когда последнее препятствие между ними взвилось вверх. Ей следовало знать, что изобретательный управляющий магазином обязательно устроит нечто в этом роде. Ощущение безопасности мигом развеялось.