Ящик Пандоры - Марина Юденич

Снег между тем валил с неба так, словно кто-то там развязал гигантский мешок, вмещавший в себя весь снежный запас на эту зиму, а потом, случайно или намеренно, опрокинул его над Москвой.

Следующие два часа заняли свое место в хронологии не такой уж длинной, если разбираться всерьез, суетной Танькиной жизни как будто бы только для того, чтобы наглядно продемонстрировать ей следующее: все, что раньше казалось мучительным и болезненным; все, что сопряжено было с самыми сильными страданиями, душевными и телесными; все, что заставляло ее пугливое, но жадное и завистливое сердце корчиться, трепетать, сжиматься до боли в крохотный кровоточащий комок, — все это оказалось лишь бледной копией, неясным предвестием и очень слабым отголоском того, что обрушилось на нее в эти самые два часа. Тому не было даже имени, ибо сир и убог оказался богатый язык перед удушливой силой волны, исполненной боли и муки, что обрушилась на голову несчастной Таньки.

Из всякого неудобства всегда можно и следует извлечь для себя максимум положительных моментов, ибо они непременно там присутствуют. Потому что не бывает ничто в этом подлунном мире абсолютно белым, равно как и абсолютно черным.

Примерно этим и занялась Ванда, вынужденная провести практически бессонную ночь и теперь встречать поздний зимний рассвет, дожидаясь времени, когда прилично будет наконец набрать домашний номер профессора Максимова и, возможно, сразу же, не отходя от телефона, получить неожиданно легкое разрешение всех своих ночных треволнений и необъяснимого бабушкиного гнева. Впрочем, на такую легкость Ванда почти не рассчитывала. Так, теплилась в душе слабая надежда на чудесный миг удачи, которые, справедливости ради следует отметить, все же случаются иногда в жизни каждого человека, и Ванда отнюдь не была ими обделена. Однако интуиция подсказывала совсем иное развитие событий: вероятнее всего, Григорию Ивановичу, несмотря на феноменальную и память удивительную для столь преклонного уже возраста ясность мысли, все же придется приложить некоторые усилия, а возможно, и заглянуть в свой богатейший архив, чтобы удовлетворить отнюдь не праздное любопытство Ванды.

Но как бы там ни было, ждать оставалось еще изрядно, и Ванда занялась полезным во всех отношениях делом: взгромоздилась на велотренажер с толстым научным журналом, пролистать который последние дни все было недосуг. Однако полностью отдаться полезному занятию сегодня ей было явно не суждено, да и не испытывала Ванда в эти минуты не малейшего желания активно двигать ногами и вообще каким-либо образом нагружать не получившие ночного расслабления мышцы, а уж тем более — отягощать мозг плодами чужой мудрости. Подсознание проявило тут несвойственную ему обычно щедрость: скоренько подбросило ей простенькую, но отвлекающую картинку, и Ванда с удовольствием, безмолвная и недвижимая, не покидая, однако, тренажера, отдалась ее созерцанию. Дело было в том, что тренажер располагался прямо у высокого оконного проема, а в эти самые минуты неяркий городской рассвет медленно вступал во двор, тесня ночную мглу, клочьями висевшую еще на верхушках деревьев. Однако день занимался солнечный, потому рассвет, не очень-то с ней церемонясь, лупил по отползающей сопернице косыми яркими лучами холодного зимнего солнца, и зрелище это, несмотря на обыденность свою и привычность пейзажа, Ванду захватило. Она так и просидела бы верхом на неподвижном своем велосипеде, завороженно глядя в окно, до той поры, когда уже можно будет звонить профессору Максимову, если бы телефон вдруг не зазвонил сам.

«Ну, это уже наглость, — без особого, впрочем, возмущения подумала Ванда, медленно сползая с тренажера, мельком взглянула на часы: звонок был сверх меры ранним, — и только после этого запоздало испугалась. Сказалась, видимо, бессонная ночь и напряженная работа сознания на протяжении последних часов: реакция ее была чуть замедленной. — Господи! — с тоской и ужасом подумала Ванда, чувствуя, как колючий холодок медленно, от кончиков пальцев начиная, ползет по рукам и ногам, словно кто-то натягивает на них мокрые чулки и перчатки. — Кого-то снова убили».

Она не ошиблась.

— Простите, что разбудил, Ванда Александровна, но дело у нас, извините, швах. — Это был Олег Морозов.

(страницы 330–331 в исходнике, к сожалению отсутствовали)

чей, заметьте, находятся на руках у риэлтеров, которые занимаются их сдачей или продажей. Теперь вы представляете, какое количество народа нам предстоит просеять, чтобы вычислить госпожу Фролову, если она вообще к этому дому имеет какое-нибудь отношение. А то ведь вполне вероятно, что она как-то раздобыла ключ от подъезда и просто использует его как трюк, чтобы оторваться от хвоста.

— Да, вполне вероятно.

— В общем, на данный момент констатируем просто некоторую странность в поведении, которая, скажем так, говорит не в ее пользу.

— Это все?

— Нет, к сожалению. Вчера она довольно много времени провела в косметическом салоне, а оттуда, Ванда Александровна, направилась прямехонько, извините уж за откровенность, к вам.

— Ко мне?

— Ну, не к вам домой, конечно. А к вашему дому, скажем так. Покружила, покружила у вас во дворе, на стоянку заглянула, убедилась, что ваша «альфа» на месте, даже вышла из машины — посмотреть на ваши окна. Потом довольно быстро, словно опаздывала куда- то, помчалась снова туда, на Сретенский, и там мои раздолбай, извините, ее опять потеряли. А ночью нашли этого транса.

— Где нашли?

— Я не сказал разве? В вашем дворе, Ванда Александровна. Правда, в дальнем от вас углу, в скверике. Такие вот дела.

— А Татьяна?

— Пропала. В точности как прошлый раз, когда девушку Виктора Михайловича убили. Ни дома, ни на даче не появлялась. На звонки не отвечает. Ищем.

— А машина? Где все это время, пока она пропадает в том доме, и сейчас тоже, где ее машина?

— Стоит на стоянке у Чистых прудов. Охрана говорит, она там часто стоит, бывает, что несколько дней. Машина приметная, дама тоже: они запоминают.

— Да, дело действительно швах.

— Куда уж хуже. Поэтому, Ванда Александровна, у меня к вам нижайшая просьба: посидите сегодня хотя бы дома. Хотя бы сегодня, я постараюсь за день уложиться.

— Но у меня лекция, и потом на радио какая-то программа пригласила… И вообще я хотела одного коллегу посетить в институте Корсакова.

— Ну, скажитесь больной. Могли же вы на самом деле заболеть, черт возьми! Ванда Александровна, Христом-Богом прошу! У меня людей не так уж много грамотных, если еще троих сажать вам на хвост… В качестве охраны, разумеется, не подумайте чего…

— Ничего я не думаю. И не надо мне никакой охраны, вполне достаточно, что вы меня предупредили…

— Ванда Александровна, я профессионал…

— Я тоже. А Татьяна к тому же — моя почти что ученица, кстати. Так что считайте, что мы с вами работаем параллельно, и еще неизвестно, кто более эффективно. Ладно, не обижайтесь…

— Я не обижаюсь. Я боюсь. За вас боюсь, между прочим, Ванда Александровна!

— Откровенность за откровенность, Олег. Я тоже боюсь. Очень боюсь. Но запомните! Это я вам как профессионал профессионалу сообщаю, так сказать, в порядке обмена информацией: ничто так не притягивает палача, как страх жертвы. Поверьте, проверено многократно. Так что если я займу круговую оборону и выставлю батальон вооруженной до зубов охраны, это ее только подхлестнет и раззадорит. И поверьте мне — тоже проверено многократно! — она просочится сквозь оцепление и откроет надежно запертые двери.

— Так что же делать будем?

— Как что? Работать. Мы же с вами профессионалы, вот и давайте работать профессионально. Я бы даже сказала, высокопрофессионально. Договорились?

— Мне бы вашу выдержку, Ванда Александровна. Договорились. И все же будьте на связи.

— Обещаю. Вы — тоже.

Легко ей было бравировать перед неприметным внешне, но, судя по всему, действительно толковым сыщиком Олегом Морозовым, изображая из себя железную леди с ярко выраженным ироничным началом.

Но когда закончен был разговор и пусть не сам Олег Морозов, но хотя бы голос его растворился в тишине пустой квартиры, оставшейся в полном одиночестве Ванде сохранить этот образ, а точнее — себя в этом образе, оказалось куда сложнее. Что там такое самоуверенно несла она про ненадежность самых хитрых, крепко запертых к тому же замков? Ванда метнулась в коридор, пару раз дернула для полной уверенности и без того очевидно, что запертую изнутри дверь. Стремительной тенью пронеслась вдоль всех окон, незаметная снаружи, за легкой дымкой дневных портьер, зорко и настороженно осмотрела окрестности: тих и безмолвен был запорошенный снегом двор. Ничего не разглядела Ванда за торжественным белым кружевом кустарников в палисаднике под окнами и в крохотном скверике в центре двора, сейчас, в морозном убранстве, принявшем вдруг обличье занесенною пургой настоящего зимнего леса.