В глубинах полярных морей - Иван Колышкин

— А ты сам-то какой национальности? Ведь ваша республика многонациональная.

— Я — лакс, — улыбается Рамазанов.

— Лакс? Вот это да! — уважительно произносят окружающие. О такой национальности никто и не слышал. Впрочем, с подобными явлениями подводники часто встречаются. На лодке, например, служит селькуп — есть такая малоизвестная народность на Севере.

— А сколько ж у нас на лодке всего национальностей? — опрашивает, ни к кому не обращаясь, молодой матрос.

— Девять, — авторитетно заявляет боцман Добродомов.

Представители девяти разных национальностей в небольшом коллективе из сорока пяти человек! И все живут дружной, единой семьей, сплоченной в трудной и опасной борьбе с ненавистным врагом.

[207]

Такой пестрый национальный состав экипажа характерен и для других кораблей бригады. И еще ни разу не было случая, чтобы это послужило причиной взаимной неприязни или непонимания, стало барьером на пути общения людей, помешало их дружбе.

Мне невольно вспоминается, как один из английских офицеров — представителей союзного командования — жаловался на свои былые горести:

— Когда я командовал ротой в экипаже, мне половину людей пригнали из Уэльса. О, это было ужасно. Вы представляете, уэльсцы упрямы, а язык у них — какая-то тарабарщина. Они не понимают настоящего английского. Справиться с ними и навести истинный морской порядок не было никакой возможности.

Я ответил англичанину, что такого рода затруднения нам просто непонятны. У нас на лодках встретите представителей многих народностей, и все отлично понимают, что требует от них служба. Понимают и выполняют. К национальным обычаям других народов у нас относятся с большим интересом и уважением. А тем, кто не силен в русском языке, на помощь приходят товарищи, и это затруднение вскоре же устраняется.

Рамазан Рамазанов — очередное подтверждение моих слов. И специальность и русский язык он знает достаточно хорошо. Он окончил старейшую школу советских подводников — Учебный отряд подводного плавания имени Кирова, эвакуированный в начале войны из Ленинграда в Махачкалу. Там Рамазанов получил необходимую для подводника первоначальную подготовку. И сейчас он уже показал себя неплохим рулевым-сигнальщиком.

А разговор в шестом отсеке не утихает. Он перешел уже на бытовые подробности.

— А скажи, пожалуйста, Рамазан, — интересуется вологодец-трюмный, — трудно это — сидеть по-восточному? Видел я в кино, да не разобрался, как это делается.

— Ничего хитрого нет, но привычка, конечно, нужна, — и Рамазанов садится, подогнув ноги калачиком. — Вот так.

Сразу находится несколько подражателей. Мичман Кукушкин, попробовав, тяжело вздыхает:

— А как же старики? Им-то, наверное, трудно ноги поджимать.

[208]

— Те, кому трудно, просто садятся на пол, а ноги вытягивают вперед, — отвечает земляк Магомеда Гаджиева.

Так и течет эта неторопливая беседа, в которой незримо присутствует теплый и солнечный дагестанский край с его лихими джигитами и мудрыми, неторопливыми стариками. А за бортом плещется холоднющая волна, густеет мрак полярной ночи. Один за другим пролетают снежные заряды. Видимость никудышная. И мы идем на позицию не погружаясь.

В море «Щ-402» вышла вчера, 17 января. Перед походом мы с новым командиром — Александром Моисеевичем Каутским побывали на инструктаже у комбрига. В присутствии начальника политотдела Радуна Николай Игнатьевич Виноградов коротко обрисовал нам обстановку на театре, уточнил данные о движении противника, о минной опасности, о базировании надводных кораблей и подводных лодок в Норвегии. Все остальное есть в письменных инструкциях и наставлениях. Но нет там, и не может быть, теплых человеческих слов и добрых пожеланий. А они тоже необходимы, ой как необходимы перед боевым походом!

И Николай Игнатьевич и Рудольф Вениаминович — люди душевные, и в теплых напутствиях мы не испытываем недостатка.

…Наверху снег и стужа. «Растаял в далеком тумане Рыбачий, родимая наша земля», — как поется в любимой североморской песне. Впрочем, зимой, да в такую погоду, эти слова носят несколько условный характер. Знакомые очертания полуострова, за которым начинаются вражеские воды, скрыты тьмой и метелью. О том, что он остался за кормой, мы можем судить лишь по карте.

Утром 18 января лодка пришла на позицию. Начался поиск. Ночью мы плаваем в надводном положении, днем, когда на смену непроницаемому мраку приходит серый сумеречный свет, — под водой. Видимость большую часть времени отвратительная. Метут снежные заряды, перемежаясь с туманами, — такое встретишь только в Заполярье.

Каутский держится очень спокойно и уверенно, так, как я и ожидал. В том, что он, несмотря на малый старпомовский стаж, стал командиром, нет случайности.

[209]

Александр Моисеевич не просто добросовестный служака, который честно тянет свою лямку, как тянул бы ее на любом другом месте. О том, что он подводник до мозга костей, утвердившийся в своем призвании, свидетельствует вся его биография. Проверить свое отношение к подводной службе он мог, плавая дизелистом на «Д-3». Он мог это сделать и когда оставался на сверхсрочную, и когда решал поступить в военно-морское училище, и, наконец, после училища, когда снова попросился на подводные лодки.

Но в жизни бывает и такое. Тянется человек к командирской должности, мечтает о ней, считает ее своим единственным призванием. А получил назначение — и дела у него идут из рук вон плохо. Нет у него для этого нужных задатков, и занять их негде. Но с Каутским такого случиться не может — в этом я убежден на основании многолетнего с ним знакомства и долгой совместной службы.

Сколько раз он в должности дивизионного минера буквально напрашивался в боевые походы, замещал старпомов, нес ходовую вахту! Все это выходило за рамки его прямых обязанностей, но делалось им с превеликой охотой и любовью.

Он командир и по призванию и по своим внутренним качествам.

В каждом боевом походе возникают какие-то свои трудности. Вот и сейчас мы несколько дней плаваем по счислению, не имея возможности точно определить свое место ни навигационным, «и астрономическим путем — берегов не видно, светил тоже. А поправка компаса изменилась, насколько — неизвестно. Поэтому достоверность прокладки вызывает большие сомнения. Вся надежда на эхолот. Пока он показывает глубины свыше ста метров, плавать можно спокойно. Если меньше ста — надо быть настороже. Берега здесь приглубые, с круто спускающейся подводной частью. Не успеешь проскочить стометровую отметку, как можешь наткнуться на подводную скалу.

Вот мы и плаваем вдоль берега, располагая свои курсы так, чтобы под килем все время было больше ста метров. Штурману приходится быть в большом напряжении. Командиру тоже. Они ведь головой отвечают за навигационную безопасность плавания.

[210]

Озабоченность Каутского не перерастает во всепоглощающую тревогу. Он не перестает интересоваться настроением команды. Экипаж-то еще несплаванный, он обновился наполовину. На «Щ-402» попал кое-кто из моряков с других лодок, но основное пополнение — это матросы с береговой базы и выпускники Учебного отряда. Надо, чтобы они не только привыкли к морю, к боям, но и «притерлись» друг к другу. Тогда и все остальное им дастся легче.

Много забот у капитан-лейтенанта Якова Новикова. Это первый боевой поход, в который он идет заместителем командира корабля по политической части. До этого Новиков служил инструктором в политотделе, не раз выходил в море на разных лодках. И сейчас он производит впечатление многообещающего замполита. Новиков уже успел провести беседу о боевых итогах бригады за минувший год. Его заботами хорошо налажено информирование команды о событиях на фронтах — все с нетерпением ожидают новых вестей с берегов Волги и Дона. Словом, Новиков работает толково, многое делает для сплочения экипажа, внимательно присматривается к людям, стараясь получше изучить их.

Они с Каутским должны хорошо сработаться. Пройдя все ступени лодочной службы, Александр Моисеевич знает цену политико-воспитательному труду, он может многое посоветовать Новикову и как более опытный коммунист. А характер у командира уживчивый и в общем-то мягкий. Человек он немногословный, нрава веселого и доброго. С таким и служить и дружить приятно.

На четвертый день поиска, 22 января, мы решили произвести зарядку батарей. Над морем стоял густой-прегустой туман. Дважды акустик докладывал о шумах плавающих поблизости мотоботов, но рассмотреть их в перископ не было никакой возможности. Однако после всплытия мы предпочли отойти подальше от берега. Туман туманом, а дизеля, работая при первой ступени зарядки, сильно искрят — этак можно выдать себя. К тому же гидромуфта правого дизеля закапризничала. А для ремонта ее нужна обстановка поспокойнее.