Кодовое имя – Верити - Элизабет Вейн

Я подыграла ему. Я всегда подыгрываю. Это моя слабость, брешь в моих доспехах.

Я подошла к француженке так, что наши лица сблизились, как будто мы собирались пошептаться. Мы были совсем рядом, настолько, что смотреть друг на дружку на самом деле не выходило. Я сглотнула и повторила отчетливо:

– Спасай себя. Соври им.

Именно эта девушка насвистывала мелодию «Храбрая Шотландия», когда я только тут оказалась. Но вчера она не могла свистеть. Странно, что те, кто вел допрос, считали, будто ей удастся говорить, учитывая, что сделали с ее ртом. Но она все равно попыталась в меня плюнуть.

– Она невысокого мнения о вашем совете, – заметил фон Линден. – Поговорите с ней еще раз.

– Солги! – закричала я на француженку.

Мгновение спустя ей удалось мне ответить. Хриплый, сорванный голос полнился болью, и каждый мог слышать ее слова.

– Солгать? – выдавила она. – Выходит, ты так и делаешь?

Я оказалась в ловушке. И возможно, эту ловушку фон Линден подстроил специально. Долгое время стояла тишина (хотя, возможно, мне только показалось, будто молчание затянулось), и наконец фон Линден равнодушно приказал:

– Отвечайте на вопрос.

Тут-то все мое самообладание как ветром сдуло.

– Лицемер гребаный! – безрассудно рявкнула я на фон Линдена (может, он и не в курсе, что означают эти французские слова, но все равно говорить их было глупостью).

– Можно подумать, ты никогда не врешь! – продолжала я. – Одну только истину глаголешь! И какую херню в таком случае ты скармливаешь своей доченьке? Когда милая Изольда спрашивает про твою работу, ты ей не иначе как чистую правду рассказываешь!

Он побледнел как полотно. Но сохранил выдержку.

– Карболка.

Все с недоумением воззрились на него.

– Во всей Франции ни у одной женщины нет такого грязного языка. Эту грязь нужно выжечь у нее изо рта дочиста.

Я сопротивлялась. Тюремщики держали меня и спорили, какое количество карболки нужно взять, ведь фон Линден не сообщил, входит ли в его планы прикончить меня таким образом. Француженка прикрыла глаза, чтобы передохнуть, воспользовалась паузой, ведь общее внимание переключилось с нее на меня. Откуда-то возникли бутылки и перчатки, и комната внезапно превратилась в подобие клиники. Сильнее всего пугало, что никто из присутствующих, похоже, толком не понимал, как действовать.

– Посмотри на меня! – Я сорвалась на визг. – Посмотри на меня, Амадей фор Линден, лицемерный садист, и подумай! Сейчас ты не делаешь свою работу, не допрашиваешь меня, в твоих глазах я не вражеский агент, от которого можно узнать каналы связи! Я просто сквернословящая шотландка, которая оскорбляет твою дочь! Так что смотри и наслаждайся. И думай об Изольде! Думай о ней и смотри!

Он остановил подручных.

Просто не смог осуществить угрозу.

Я хватала ртом воздух, задыхаясь от облегчения.

– Завтра, – сказал фон Линден, – когда она поест. Фройляйн Энгель знает, как приготовить фенол.

– Трус! Трус!!! – в истерической ярости рыдала я. – Сделай это прямо сейчас! Своими руками!

– Уберите ее.

* * *

А утром передо мной, как всегда, лежали карандаш и бумага, и питьевая вода ждала меня вместе с фенолом и спиртом, и фройляйн Энгель нетерпеливо барабанила ногтями по столу – она неизменно так делает, ожидая, пока я передам ей очередной листок с записями. Я знаю, ее распирает от желания узнать, что же я сегодня поведаю, ведь никто не объяснил ей, чем я провинилась прошлой ночью, чем на самом деле заслужила такое жестокое наказание. Фон Линден, должно быть, спит (может, он и бесчеловечен, но уж точно обладает всеми человеческими потребностями). Боже мой, мне не так уж много осталось написать. И на чем, по мнению моего тюремщика, я должна закончить рассказ? Вроде бы финал очевиден. Я хочу завершить повествование, но думать об этом мерзко.

Мисс Э. сумела раздобыть льда, чтобы добавить его мне в воду. Пока дело дойдет до того, чтобы вычистить самый грязный рот во всей Франции, лед, без сомнения, растает, но сама идея хороша.

* * *

И вот мы снова в воздухе над полями и реками севернее Ормэ, под ясной, но пока еще не совсем полной луной, что сияет в серебристой вышине, в самолете, который не может приземлиться. Радистка передает на землю правильный сигнал морзянки, и меньше чем через минуту внизу появляется сигнальная дорожка. До боли знакомая картина: три мерцающие световые точки образуют букву «Г», в точности как на той импровизированной взлетно-посадочной полосе в Англии, где Мэдди так успешно отрабатывала посадку четыре часа назад.

Мэдди снова сделала круг над полем. Она не знала, сколько времени будут гореть огни, и не хотела, чтобы их свет пропал зря, поэтому пошла на снижение по той же схеме, которую использовала раньше. Сквозь отверстие в переборке Королевна наблюдала через плечо подруги за показаниями приборов и видела, что самолет не слишком-то теряет высоту.

– Не получается, – выдохнула Мэдди, и «лизандер», будто наполненный гелием воздушный шарик, тут же взмыл вверх. Даже газу добавлять не пришлось. – Просто не могу заставить его снизиться, и все! Помнишь, я тебе рассказывала про свой первый «лизандер», у которого было сломано управление хвостовым стабилизатором, и механики думали, что у меня не хватит сил справиться со штурвальной колонкой? Тогда я смогла изначально перевести ее в нейтральное положение. Так вот сейчас оно не нейтральное, штурвал застрял в позиции для набора высоты, и я уже час трачу все силы на то, чтобы мы не поднимались все выше. У меня кишка тонка удерживать его в такой позиции, которая нужна для приземления. Я сбрасываю тягу, но это ничего не меняет. И даже если выключить двигатель, думаю, самолет все равно будет пытаться набрать высоту. А потом его закружит, и мы убьемся. Если бы я могла перейти в режим замедленного полета, глядишь, и сработало бы. Но с «лиззи» такое не проходит.

Королевна не ответила.

– Сделаю еще кружок, – буркнула Мэдди. – Я все равно собираюсь попробовать еще разок, вдруг удастся спуститься пониже. У нас еще много топлива, не хотелось бы врезаться в землю и полыхнуть.

Пока Мэдди все это объясняла, они поднялись на высоту двух с половиной тысяч футов. Потом летчица напрягла запястья и снова толкнула штурвал от себя.

– Беда. Гадство! Дважды гадство! («Дважды гадство» – самое грубое ругательство, которое когда-либо позволяла себе Мэдди.)

Она уставала все сильнее. Ей не удалось спуститься так же низко, как в первый раз, и она проскочила поле. Круто развернулась, не теряя высоты, и снова ругнулась, когда корпус воздушной машины тряхнуло, а закрылки тревожно захлопали, пока самолет пытался определиться, с какой