Тризна по женщине - Коре Холт

— Кровь пойдет на жертву, ее выльют, мне ничего не жалко! — кричит он. И тут же добавляет, не слыша противоречия в собственных словах: — Зачем ей столько крови, только грязь разводить! Они съедят меня вместе с усадьбой. Надо приготовить кровяные клецки. Пусть рабыни соберут кровь лошадей и быков. А оставшейся тебе хватит, чтобы побрызгать кругом. Разведешь водой, все равно будет красное. Никто и не заметит…

Жрец тугодум, и он этого не ожидал. Он знает одно: когда покойника кладут в курган, кровь используют так, как ее следует использовать, — в честь покойника. Но человек, стоящий перед ним, много ездил и знает, что такое бережливость. Он мыслит не очень глубоко. Но он и не глуп. И не испытывает должного страха перед открытым курганом. Нынче ночью он лежал и в уме подсчитывал свои запасы.

— Медвежьи окорока тают. Гости пожирают свинью за свиньей. Зима еще не началась. Телят мы сейчас закалывать не будем. Они пойдут на зимние жертвоприношения. Значит, из этой крови надо приготовить клецки!

Но жрец не намерен уступать. К тому же он вообще любит препираться, хотя ослабел от хмеля гораздо больше, чем викинг, ходивший на запад. От костров тянет дымом. Викинг даже не замечает этого. Но жрец начинает кашлять. Он пытается вспомнить старые законы, хорошо бы привести слова Одина, ведь есть какие-то слова Одина, целая песнь, слетевшая с его уст однажды ночью, когда он, стряхнув с себя сон, вышел из дому помочиться. Но все эти песни стары. В них уже не осталось ни остроты, ни огня. Люди, живущие нынче, относятся к ним без должного почтения. Да жрец и не может вспомнить их с ходу. Он начинает заикаться.

— Ты дерьмо под моей ногой! — вдруг вырывается у него, и он поспешно добавляет: — Так сказал Один!

И сникает, услышав свои слова. Но викинг, ходивший на запад, придает чужим словам не больше значения, чем своим собственным. Для него важны только клецки.

Все бесполезно. Хальвдана не остановит такой пустяк, как слова Одина: честь — одно, а кровяные клецки — другое.

— Разведешь кровь водой! — гремит он, и ему наплевать, если его кто-нибудь услышит.

— Да, да, — сдается жрец.

Зовут рабынь. Они должны приготовить чашки и собрать всю кровь.

Но пока все еще рано закалывать скот.

И я, гость из неведомого, вдруг подумал: может, когда-нибудь прах этих животных выкопают из кургана и найдут в нем остатки непереваренных семян и растений?

Королева покоится на носилках в белой рубахе, ногти у нее острижены. Нижняя челюсть ее вдруг отвалилась. Обнажились десны, синие и безжизненные. Некоторые зубы у нее сохранились. В Усеберге рассказывают, что когда-то у королевы была привычка чистить зубы медной иглой, которую она потом втыкала в подлокотник своего кресла. В добром расположении духа она пускала эту иглу по кругу и почетные гости пользовались ею раньше самой королевы.

Я стою, погрузившись в раздумья, и едва замечаю окружающих меня людей, но вдруг вижу корабль. Да, тот самый корабль, давным-давно после брачной ночи она получила его в подарок от человека, который взял ее силой и дорого поплатился за это. Корабль скользит на катках, рабы и бонды поддерживают его с двух сторон и тянут за канаты, им было велено не кричать, но они забываются, и сырой мглистый воздух то и дело оглашается их криками. Корабль приближается. Он и теперь плывет с той же отвагой, с какой в былые времена рассекал волны моря. Здесь, на земле, он кажется еще выше, стройнее, созданный великим мастером, он прекрасен, как молодая птица, сейчас эта птица расправит крылья и взмоет к тяжелым тучам, надвигающимся с моря в грозном своем великолепии.

Корабль проплывает мимо королевы. Уж не ждал ли я, что она, преодолев свой мертвый сон, поднимется с носилок и почтительно склониться перед своим собственным кораблем? Нет, это все-таки не в ее силах. Но даже в ее неподвижности на смертном одре угадывается благодарность к кораблю, который увезет ее отсюда. Этим чудом творчества безмолвно восхищена даже она, властительница Усеберга.

Арлетта опускается перед кораблем на колени.

Одни — губы у нее сжаты, и в глазах мечется безумный страх — берет себя в руки и тоже становится перед кораблем на колени.

Сын королевы, викинг, ходивший на запад, с толстым животом и жирными плечами, как бы даже сам хорошеет, когда склоняется перед проплывающим мимо него кораблем.

Корабль поднимается по склону к кургану, теперь люди, которые тянут и поддерживают его, молчат. Сейчас корабль войдет в курган. Кажется, будто он медлит в страхе: что там внутри, жизнь или смерть? Последние шаги в темную бездну или начало пути по волнам потусторенней жизни? Корабль скользит внутрь. Медленно и долго — курган огромен, и он целиком поглощает корабль.

Неожиданно из кургана слышится крик — человек поскользнулся на катке. Нога угодила под корабль. Крик оборвался, будто его обрубили. У пострадавшего воля мужчины, ему стыдно. Что значит его боль по сравнению с происходящим? Разве он не обязан подавить ее и отступить перед королевой и кораблем, перед этим драконом, который наконец вошел в свою гавань? Раздробленная нога заставила его вскрикнуть. И ему стыдно.

Его вытаскивают из кургана. Оказывается, это Эйнриде. Нога у него залита кровью. К нему подбегает Хеминг. Эйнриде заставляет себя на мгновение улыбнуться ему. Подходит и Хальвдан. Он спрашивает, не хочет ли Эйнриде последовать за королевой в курган.

— Все зависит от нас, в кургане места хватит. Удар молота прекратит твои страдания. Эйнриде кривит губы в усмешке. Немного приободрившись, он благодарит викинга.

— Я знаю, ты оказываешь мне большую честь, но я всю жизнь мечтал, что меня похоронят в маленьком отдельном кургане. И, кто знает, может, я смогу жить и с одной ногой? — В знак приветствия он поднимает здоровую ногу. Стоящие вокруг улыбаются. Подбегают рабы, они кладут Эйнриде на носилки и уносят прочь.

Одни наклоняет голову и устало шепчет Хемингу на ухо:

— Значит, я буду с нею одна.

Корабль уже в кургане.

Я, Хеминг, принес тебе похлебку, моя усопшая повелительница. Она сварена из собачины. Разве не ты обокрала меня, заставила мою радость увянуть подобно травинке, лишенной света? Ты, могучая, властвовала над нами, по твоему знаку свистели мечи, ты умертвила собственного супруга, и вместе с ним заставила умереть моего отца. Хитро было задумано это двойное убийство. Оно удалось тебе, как и все твои злые замыслы. Знала ли ты тогда, что гасишь свой свет? Потом ты погасила и мой. Ты умней, безжалостней и лживей меня! И ненасытна твоя жажда славы. Как наслаждалась ты, заставляя людей страдать! Но вот ты мертва.

Никто не знает, что я добыл собаку. У меня хватило ума приманить бродячего пса, он прибежал с гор и боялся подойти ко мне. Но я бросил ему кусок мяса. Он съел мясо и на мгновение замер, тогда я пустил в него стрелу. Но не убил. Я не такой меткий стрелок, как Хаке. С воем пес побежал прочь, он хромал, истекая кровью, и зарычал на меня, когда я догнал его, чтобы добить.