Блюз чёрной собаки - Дмитрий Скирюк

«На бешеней коде, во время гитарного соло — взлететь…»

Медиатор потерялся, пальцы были изодраны до живого мяса, гитара в крови, четвёртая струна порвалась… Я ничего не соображал, был весь в поту, меня трясло. Мгновение царила гробовая тишина, потом крохотный зал взревел, как стадион. Заявленная после нас группа не стала выступать. Мы ничего им не оставили.

Со сцены мы ушли, ошеломлённые едва ли не больше, чем зрители.

За кулисами Хельг сразу торопливо закурил и набросился на меня. Руки его тряслись.

— Блин, Жан! — прокричал он, радостно оскалив зубы и тыча мне в грудь рукой с зажжённой сигаретой. — Ну, ты даёшь, блин!.. Ты чё, нарочно притворялся, да? Мы ж всех убрали!

Я отмахнулся:

— Да погоди ты…

— Нет, это ты погоди! Мать твою, да ты знаешь, что сейчас случилось, знаешь, да? Нам же теперь прямая дорога в столицу. Надо только на «Рок-Лайне» отыграть. Мы всех порвём! Если ты сейчас мне скажешь, что не будешь там с нами, я тебя прямо здесь убью, понял? Понял, да?!

Я все еще не мог перевести дыхание; сердце колотилось как бешеное. Зрительный зал возбуждённо гудел. Я неопределённо потряс головой:

— Там видно будет.

— Только не тяни так больше одеяло — дай и другим поиграть…

Я поморщился и ничего не ответил, только рукой махнул. Мне был неприятен этот разговор: пять минут назад я запредельного коснулся, можно сказать, выше облака взлетел, а они… У них друг погиб, а они даже сейчас думают только о деньгах! Прав, наверное, был Сито: дрянь команда. Не бойцы.

Со всех сторон лезли какие-то люди, меня хлопали по плечам, толкали, тормошили. На горизонте мелькнула растерянная физиономия Кабанчика. А я тянул шею и вертел башкой, как суслик, пока не наткнулся на чёрные Танукины глаза — и мне почему-то сразу стало легче. Среди возбуждения и суеты, среди всей этой восторженной истерики хрупкая девочка в белой футболке оставалась островком спокойствия. С гитарой в руках я протолкался к ней и замер, не зная, что сказать или сделать. Но первой начала она.

— Жан, — расширенными глазами глядя на меня, серьёзно сказала она, — это было супер. Ты обалденный!

Без всяких предисловий она обхватила меня одной рукой за шею, другой за затылок и впилась мне в рот, кусаясь, словно маленький вампир. Целовалась она, надо сказать, довольно смело. Губы её были холодны как лёд, но меня сразу бросило в жар. Я вдруг вспомнил, что уже год ни с кем не целовался.

— Спасибо, — выдохнул я, когда она отпрянула, и попытался пригладить торчащие вихры. — Но ты слышала? А?

— Шутишь? — Она едва заметно улыбнулась. — Конечно!

Я вспомнил свои странные ощущения на сцене и решил, что этим непременно надо с ней поделиться.

— Танука, послушай. Я хочу тебе сказать…

— Не сейчас, — остановила меня она. — Иди в гримёрку и переоденься, я буду ждать у выхода… Эй, — тут её глаза нехорошо прищурились, — а где футболка моя? Надеюсь, ты не выкинул её в зал?

— А? — Я оглядел себя. — Не знаю. Может быть, на сцене?

— Иди подбери.

— Хорошо… Стой, погоди. Мой телефон у тебя? Который час?

— Без десяти одиннадцать.

Я присвистнул. Немудрено, что на третью группу не осталось времени…

Танукина футболка отыскалась на микрофонной стойке и напоминала мокрую тряпку. Там же валялись кроссовки — публика зашвырнула их обратно. Оставив гитару «Кабинетам», я торопливо сполоснул лицо и шею минералкой из бутылки, оделся и двинулся к выходу. Откуда-то, как чёртик из коробочки, выскочил Хельг и сбивчиво стал уговаривать меня поехать с ними на флэт. Я отговорился нехваткой времени. Меня хватали за локти и тянули с кем-то выпить. Насилу вырвавшись, я выбрался в фойе.

И тут передо мной возник Кабанчик. Секунду или две он просто стоял, загораживая дорогу, глядя на меня чуть искоса, потом мотнул головой.

— Идём, — потребовал он. — Разговор есть.

— Кабан, я тороплюсь, — запротестовал я.

— Это ненадолго. Ты куда? Наружу?

— Да. Меня там ждут.

— Пошли в туалет, это по пути. Всё равно тебе ж надо? А? Я собрался возразить, но почувствовал, что мне действительно надо, и кивнул.

В туалете было людно. Слоился дым, и не только табачный. В полном молчании мы разошлись по кабинкам и встретились на выходе, у раковин. Я наконец увидел себя в зеркале. Господи, ну и рожа! Глаза навыкат, волосы как иголки, под глазами круги — не иначе хитрая деваха переборщила с тенями. Я наклонился над раковиной и стал смывать боевую раскраску. Меня всё ещё колотило, руки слушались плохо.

— Классно сыграл, — сказал Кабанчик.

— Спасибо, — фыркая, ответил я. — Ты тоже сработал как надо. Отличный звук сделал! Супер просто.

— Жан, — медленно сказал Кабанчик, — я хочу тебе одну штуку сказать, чтоб ты знал.

— Какую?

— Я не рулил концерт.

Я повернул к нему мокрое лицо. Наморщил лоб. Сдул стекающие с носа капли и пригладил волосы.

— Не понял… Как — не рулил? А кто рулил?

— Не знаю. У меня пульт накрылся. Пока Дарк играл — всё работало. И ваши когда начали, тоже было всё о'кей. А на третьей песне — раз! — и отрубилось всё.

— Что отрубилось?

— Всё отрубилось. — Он махнул рукой. — Полетело на хрен. Пульт, аппаратура… Всё.

Я стоял и тупо моргал.

— На третьей? — спросил я. Кабан кивнул. — Да нет, бред какой… Ты что несёшь? Не может быть: я ж слышал, и все слышали: классный был звук!

— Звук был, в том-то и дело… Ты не куришь? — Я помотал головой, Кабанчик достал сигарету, прикурил и продолжил: — Пульт погас. Я думаю — капут, дирекция свинтила, или питание вырубилось, или ещё что-нибудь. И тут до меня доходит: звук-то есть! М-музыка играет! И вижу: тебя понесло. Ну, ты, конечно, дал… Не поверишь, мне казалось — у тебя шесть пальцев на руке… А я сижу, ничего понять не могу: как так? — фигня какая — аппарат накрылся, а звук прёт. М-мясо! Всем звукам звук, никогда не слышал.

— Может, ты напутал чего?

— Может быть… Одно скажу: даже если пульт работал, то твоя гитара стопудово отрубилась. Жан, ты ведь знаешь, что там было, да? Что у них там? Портостудию они приволокли, да? Тогда чего в обход меня-то? А? Да говори, чего молчишь! Чес-слово, я ничего не понимаю, я ёкнусь сейчас… Что это было?

Я молчал, холодея спиной. Так вот почему не вышла третья группа…

— Кабан, я без понятия. Правда, не знаю. Ты ж видел — я перед началом подошёл. Поговори с другими!

Сигарета в пальцах Кабанчика догорела. Он медленно успокаивался.

— Ладно, — сказал он. — Ладно… Слушай, последнюю вещь ты играл… блюз этой, как её… собаки этой. Чья она?

— Не знаю… Слышал где-то.

Самое смешное, что я не врал.