Иствикские ведьмы - Джон Апдайк

Все три женщины встречались в центре города на Портовой улице, обменивались новостями по телефону, молча разделяя общую женскую боль, пришедшую к ним вместе с их темноволосым любовником. Если Дженни и страдала вместе с ними, на ее ауре это не отражалось. Когда бы ни заставали ее случайные дневные гости, на ней всегда был неизменный лабораторный халатик и она прилежно трудилась. Ван Хорн использовал ее отчасти потому, что она была глуповата, с ее несколько деланными почтительными манерами, со способностью не замечать никаких нюансов и намеков, ведь у нее было слишком уж округлое тело. В их группе каждая занимала собственную соответствующую ей нишу, и Дженни предстояло воплотить собой юность каждой из этих зрелых, разведенных, лишенных иллюзий женщин, хотя ни одна из них не была совершенно такой же в молодости и не жила с младшим братом в доме, где ее родители встретили страшную смерть. Все трое по-своему ее любили, и, честно говоря, и она не выказывала никому из них своего предпочтения. В памяти Александры осталось навсегда болезненное ощущение, что Дженни им доверилась, вверила им свою судьбу, как женщина обычно впервые вверяет себя мужчине, рискуя погибнуть в своей решимости познать. Она стояла рядом с ними на коленях, как рабыня, позволяя своему белому округлому телу отбрасывать сияние совершенства на их потемневшие несовершенные формы, распростертые на влажных черных подушках под крышей, которая никогда больше не встала на место после того, как одной морозной ночью Ван Хорн нажал кнопку и ослепительное голубое пламя одело в перчатку его волосатую руку.

Они были ведьмами, а значит, чем-то странным и призрачным в глазах жителей Иствика. Кто-то из горожан улыбнулся в веселое дерзкое лицо Сьюки, промчавшейся по кривому тротуару, а кто-то кивнул величественной Александре в сапогах песочного цвета и старом зеленом парчовом жакете, когда она стояла у «Тявкающей лисицы», болтая с хозяйкой — тоже разведенной Мейвис Джессап, с чахоточным румянцем и крашеными рыжими волосами, свисающими кольцами, как у медузы Горгоны. Еще кто-то отдавал должное нахмуренной темнобровой Джейн Смарт, когда она, усаживаясь в старенький «Плимут-Вэлиант» цвета зеленого мха, захлопывала дверцу со сломанным замком, отмечая яркую индивидуальность этой женщины, бурную внутреннюю жизнь, породившую, как и в других заброшенных городках, стихи Эмили Дикинсон и вдохнувшую жизнь в роман Эмили Бронте. Все три женщины отвечали на приветствия, оплачивали счета, а в армянской скобяной лавке пытались, как и другие, рисуя пальцем в воздухе, описать особые штуковины, нужные для ремонта разваливающегося жилища, чтобы бороться с утечкой тепла; но все знали о них кое-что еще, нечто, столь чудовищное и непотребное, что свершалось в спальне даже у директора местной средней школы и его жены, которые казались такими пресными и банальными, когда сидели на дешевых местах на стадионе и, затаив дыхание, следили за счетом игры.

Все мы мечтаем о будущем и в то же время стоим, объятые ужасом, у входа в пещеру собственной смерти. У входа в преисподнюю. До существования канализации испражнения всей семьи в старых уборных во дворе росли зимой вверх такими остроконечными замороженными сталагмитами, и подобные явления помогают увериться в том, что они больше значат в жизни, чем написанная на фасаде краскопультом реклама, вычурные формы флаконов с духами, изощренные покрои нейлоновых ночных сорочек и изогнутые крылья «Роллс-Ройса». Может, в закоулках наших сновидений мы встречаем больше того, чем нам известно: при искусственном освещении возникает какое-то бледное лицо, удивленно взирающее на другое. Конечно, колдовство ощущалось в воздухе Иствика как некое атмосферное явление, как облако, зыбкая туманность, состоящая из тысячи полупрозрачных слоев. И хотя мало кому доводилось вдыхать воздух, насыщенный его парами, оно создавало ощущение утешительной завершенности, законченности картины, как газовые магистральные трубы, проложенные под Портовой, как телеантенны, ловящие в небе рекламы «Коджака» [49] и «Пепси». У колдовства были нечеткие очертания чего-то видимого через запотевшую дверцу душевой кабины, оно было вязким, медленно испаряющимся. Годы спустя после наугад и без должного тщания описанных здесь событий слухи о колдовстве запятнали репутацию этого уголка Род-Айленда, поэтому неловкость и замешательство возникают всякий раз при самом невинном упоминании Иствика.

Часть третья:

Вина

Вспомним суды над знаменитыми ведьмами: наиболее проницательные и гуманные судьи не сомневались относительно виновности обвиняемых; сами «ведьмы» не сомневались в этом — и, тем не менее, не были виноваты.

— Неужели? — переспросила Александра у Сьюки по телефону.

Был апрель, весной Александра чувствовала себя вялой и угнетенной, до нее с трудом доходили даже простейшие вещи сквозь вездесущее ошеломление снова побежавшего сока, органических волокон, оживающих еще раз, чтобы расколоть неорганическую землю и заставить ее произвести еще немного жизни. В марте ей исполнилось тридцать девять лет, и это тяготило ее еще больше, но голос Сьюки звучал энергичнее, чем всегда, она задыхалась от радости победы. Она продала дом Гэбриела.

— Да, приятная, серьезная, скорее пожилая пара по фамилии Хэллибред. Он преподавал физику в Кингстонском университете, а она, по-моему, юрист, по крайней мере, она расспрашивала меня о том, что думаю я. Это, полагаю, прием, которому их учили. У них был дом в Кингстоне, они прожили там двадцать лет, но он хочет жить поближе к морю теперь, когда вышел на пенсию и купил яхту. Им не важно, что дом еще не покрашен, они предпочли сами подобрать цвет. У них есть внуки, которые приезжают их навещать, поэтому пригодятся и те довольно мрачные комнаты на третьем этаже, где Клайд хранил все свои старые журналы, удивительно, как балки выдержали этот груз.

— Как насчет слухов, это их не будет беспокоить? — Некоторые из потенциальных покупателей, которые смотрели дом зимой, прочли об убийстве и самоубийстве, и это их отпугнуло. Люди все еще суеверны, несмотря на всю современную науку.

— Да, они прочли о том, что случилось, ведь об этом писали все газеты штата, кроме «Уорд». Когда кто-то, не я, сказал им, что это тот самый дом, профессор Хэллибред посмотрел на лестницу и сказал, что Клайд был, должно быть, умным человеком, если сделал веревку такой длины, что его ноги не достали до ступенек. Я сказала: «Да, мистер Гэбриел был очень умным, знал латынь и читал эти мудреные

книги по астрологии». Кажется, я становлюсь слезливой, когда вспоминаю Клайда, потому что миссис Хэллибред положила мне руку на плечо, и это был жест адвоката. Впрочем, полагаю, это помогло продать дом, даже поставило их в такое положение, что они едва ли могли отказаться.

— Как их зовут? — спросила Александра, беспокоясь, что банка с супом из моллюсков, которую она разогревала на плите, могла выкипеть.

Голос Сьюки в телефонной трубке болезненно просил, чтобы в нее влили свежих жизненных сил, и Александра пыталась отреагировать, проявить интерес к людям, с которыми не была знакома, но клетки ее были уже так засорены знакомыми и теми, которых она едва знала, друзьями, которых она любила, а потом забыла. Во время одного круиза на «Коронии», двадцать лет назад, который они совершили с Озом, завязалось достаточно знакомств, чтобы хватило на всю жизнь, — соседи по столу, пассажиры, что сидели рядом с ними в ветреный день на палубе, завернувшись в одеяла, и пили в одиннадцать свой бульон; пары, которые они встречали в полночь в баре, стюарды, капитан с квадратной рыжеватой бородкой; все были такими дружелюбными и вызывали интерес, потому что они с Оззи были молоды, а молодость, как и деньги, заставляет людей ей прислуживать. Плюс те, с кем она вместе ходила в школу и в колледж в Коннектикуте. Парни на мотоциклах, воображающие себя ковбоями. Плюс миллион лиц на улицах города, усатые мужчины, женщины, останавливающиеся и нагибающиеся, чтобы поправить чулок в дверях обувного магазина, непрерывный поток машин — лица сидящих в них похожи на яйца в картонной упаковке — все реальные, имеющие свои имена и души, как они утверждали, теперь спрессованы в ее мозгу, подобно мертвым серым кораллам.

— У них приятные имена, — охотно продолжила Сьюки. — Артур и Роза. Не знаю, понравятся ли они тебе, они кажутся скорее прагматиками, чем художественными натурами.

Одной из причин депрессии Александры было то, что Даррил вернулся несколько недель назад с ответом из Нью-Йорка от менеджера галереи на Пятьдесят седьмой улице, тот считает, что ее скульптуры слишком похожи на работы Ники де Сент-Фалль. Кроме того, две из трех были возвращены поврежденными; Ван Хорн взял с собой Криса Гэбриела, чтобы тот помог вести машину (Даррил впадал в истерику на Коннектикутской магистрали: грузовые машины прижимали его, шипели и сталкивались с ним бортами, омерзительные толстые шоферы свирепо глядели вниз из своих высоких, грязных кабин на его «Мерседес»). А по дороге домой, в Бронксе, они подобрали хичхайкера — так что скульптурки псевдо-Нана, ехавшие на заднем сиденье, пришлось сдвинуть, чтобы расчистить место. Когда Александра показала Ван Хорну погнутые конечности из непрочного папье-маше и один совсем оторванный большой палец, его лицо покрылось пятнами, глаза и рот приоткрылись, тусклый левый глаз вылез из орбиты и сдвинулся по направлению к уху и слюна побежала из углов губ.