Узбекистан на историческом повороте - Леонид Левитин

Я уделил много внимания Рузвельту потому, что Ислам Каримов, как справедливо подметил Дональд Карлайл, вольно или невольно воспринял многое из стратегии и тактики этого американского президента при проведении реформ, естественно, учитывал конкретные исторические условия места и времени. Что Каримов, к сожалению, не воспринял, - это методы работы американского президента с прессой. Думается, что к этому опыту американского президента еще не поздно обратиться. Уж, во всяком случае, лучше позже, чем никогда.

Какие же выводы можно сделать из успеха "Нового курса"? Без сильного государства, без сильной исполнительной власти такого успеха не было бы. И это в США, с развитыми институтами гражданского общества, с сильными, укоренившимися негосударственными структурами управления, или, точнее, общественного самоуправления. Что же говорить, когда модернизация, непременно связанная с ослаблением социальных связей, проводится в стране с тяжелым тоталитарным прошлым?

Известный русский философ Иван Ильин еще в пятидесятые годы предсказывал, что у России после крушения коммунистического режима будет две возможности либо жесткий и разумный авторитарный режим удержит ее от распада, либо наступит полная анархия. Поэтому авторитаризм в переходный период - спасение для России. В каких-то симпатиях к авторитарному режиму вообще, как явлению политической жизни, Ильина обвинить никак нельзя. Он - последовательный идеолог антибольшевизма и противник всякой диктатуры, за что и был выслан большевиками за границу в 1922 г. Не буду приводить аргументы Ильина. Они изложены в его работе "Основы борьбы за национальную Россию" (Париж, 1938). Аргументы сформулированы на философском уровне и весьма логичны, но не связаны с реалиями последних десятилетий ХХ в. Примем их как философское суждение a priori. Но вот суждения на основе конкретного опыта.

Опыт Юго-Восточной Азии

Опыт переходного периода в Японии, Южной Корее, на Тайване, в Сингапуре не может не впечатлять. Экономические успехи этих стран относятся к разряду послевоенных чудес наряду с немецким чудом Людвига Эрхарда. Поэтому было бы по меньшей мере легкомысленно не прислушаться к голосам тех, кто причастен к этим успехам. Кто-то может не согласиться с ними, кто-то решительно отвергнуть, но задуматься было бы полезно всем. Приведу два суждения, которые созвучны моим мыслям.

Прежде всего, известного японского экономиста Сабуро Окито. На основании опыта Японии и ее соседей по региону он обосновывает следующие выводы: во-первых, в странах, где механизмы свободного предпринимательства не опираются на традиции, опыт и соответствующую социальную культуру, жесткое вмешательство государства в рыночные реформы просто необходимо; во-вторых, ни в коем случае нельзя отбрасывать стратегию преобразований, которая предусматривает медленное прохождение реформ, опирающихся на сильное государственное регулирование. (Полное резюме работ Сабуро Окиты на эту тему содержится в "Steps to the 21 st Century", "The Japan Times", 1993.)

А вот что пишет тайваньский исследователь и практик Давид Чен: "...Для перехода к капитализму нужно сильное руководство. Демократия на первом этапе модернизации является непозволительной роскошью... К успешным моделям развития после Второй мировой войны следует отнести главным образом страны Восточной Азии. Их пример демонстрирует, что наиболее мудрый курс - интенсивное экономическое развитие, предшествующее демократии. Ставить телегу перед лошадью, то есть на первое место политические реформы, а уж за ними экономические, это путь к бедствиям, как видно на примере многих других развивающихся стран, охваченных войнами, революциями и болезнями... Страна, которая не в состоянии прокормить свой народ, не может позволить себе заниматься щепетильными вопросами разделения властных полномочий".

Ссылаясь на Ли Куан Ю из Сингапура, который анализирует опыт своей страны, где на начальных стадиях переходного периода произошло магическое сочетание рыночной экономики и мягкого авторитарного режима, Чен заключает: "Демократия, вне сомнения, приходит тогда, когда будут обуты и одеты дети, когда у них будет жилище и возможность получить образование, когда общество открыто для мировой торговли и люди могут передвигаться по всему миру, когда они имеют возможности зарабатывать себе на жизнь..." (Vital Speeches of the Day, Juli 15, 1993, РР. 603-608).

Збигнев Бжезинский и другие

Збигнев Бжезинский в представлении не нуждается, авторитета ему не занимать. И в каких-то отступлениях от канонов западного мира и западной демократии заподозрить его нельзя. Поэтому некоторые его оценки посткоммунистических реформ звучат достаточно неожиданно. В частности, такое: "Ни в коем случае нельзя отбрасывать стратегию преобразований, которая опирается на продолжающееся государственное управление, а не только на высвобождение независимых и динамичных рыночных сил".

Бжезинский достаточно самокритичен, когда констатирует, что быстрые и всеобъемлющие преобразования в бывших коммунистических странах, подход, получивший наименование "шоковой терапии", возможны только в случаях, когда для них имеются все необходимые субъективные и объективные условия. "Пока можно назвать только один удачный пример шоковой терапии, - замечает Бжезинский, - польский вариант, который, судя по всему, является исключением из правил. Имевшееся в этой стране свободное крестьянство и крупная теневая экономика обеспечили быстрый хозяйственный отклик - закон спроса и предложения заработал сразу же, как только был отменен контроль над ценами. Польша получила громадную финансовую поддержку ведущих западных стран, польской диаспоры на Западе".

Бжезинский продолжает: "И эти (посткоммунистические. - Л.Л.) страны, и Запад довольно наивно ожидали слишком многого... У политической элиты посткоммунистических стран были явно преувеличенные и упрощенные представления о том, какую помощь они получат от Запада. Они рассчитывали на манну небесную или что-то похожее на новый расширенный план Маршалла. Что же касается Запада, то там имела место всеобщая недооценка системной сложности необходимых изменений, сопротивления старых, все еще могущественных номенклатур, а также длительности самого процесса... Весьма показательной иллюстрацией сказанному может служить то, что американские программы помощи базировались на предположении, что переходный период будет длиться около пяти лет. Теперь мы знаем, что он будет много длиннее - как минимум 10 лет для стран Центральной Европы и, вероятно, 15 или 20 лет для других стран. Только тогда станет возможным говорить о завершении процесса преобразований" (The National Interest. 1993. № 33. Р. 7).

Думаю, что прогноз Бжезинского относительно длительности посткоммунистического переходного периода чересчур оптимистичен. Он, судя по всему, исходил из предпосылки, что динамика преобразований, может быть и медленная, будет однонаправленной, прогрессивной. Между тем, как показала практика, на пути преобразований в постсоветских странах произошли повороты и в сторону, и даже назад. В последнее время это ярко проявилось и в Кыргызстане, и в Казахстане. Вообще же скорость переходного периода самоограничивающийся фактор. Необоснованно быстрый переход довольно скоро приводит к серьезным потерям и автоматически начинает замедляться.

В странах Латинской Америки переходный период продолжается уже целое столетие. Идет напряженная политическая борьба, то с победами, то с поражениями.

В некоторых азиатских и европейских странах - Испании, Португалии, Греции - модернизация заняла время, равное жизни одного поколения. Опрос, проведенный на первом Всероссийском конгрессе политологов, выявил убежденность большинства участников в невозможности преодолеть нынешний кризис раньше чем через 20-25 лет. Дело в том, что экономические реформы в постсоветских странах связаны с коренными социально-культурными изменениями общественной жизни. Для этого требуется генерационно-поколенческий цикл, то есть период в 20-25 лет (Полис. 1998. № 3).

Такой прогноз вполне соответствует и предположению, высказанному новым Президентом России Владимиром Путиным, который в одном из своих первых выступлений сказал, что России нужно не менее пятнадцати лет для того, чтобы догнать по уровню производства Испанию и Португалию. А ведь это не самые передовые страны!

Конечно же, конкретному человеку такой срок представляется чрезмерным, он возмущает до глубины души каждого, кто ставит вопрос и перед собой, и перед властью: "Когда же придет настоящий день?" Но ведь люди живут по своим индивидуальным часам, которые идут совсем иначе, чем часы социальные. Что уж тут поделаешь?

Петер Харди, профессор политических наук Будапештского университета, изучал посткоммунистический переходный период не со стороны, а из глубины его, будучи вовлеченным в качестве участника в соответствующие процессы. Предоставлю ему слово: