Люблю только тебя - Наталья Калинина

– Поляк, – заметил Иван. – Моего деда тоже звали Анджеем. – Я никогда его не видел. Но его фамилия Ковальски. – Иван повернулся к монаху. – Давно ушел?

– С тех пор минуло две зимы. Будда принял его и дал ему силы. С ним ничего дурного не случится.

– Будем надеяться. Покажешь, как выйти к морю?

– Надо взобраться на скалу Золотого Будды. Оттуда в ясную погоду видно море.

Они добрались в Гвадар, портовый город в Пакистане, без особых приключений, если не считать растертые в кровь ноги. Монахи снабдили их лохмотьями, которые подобрали в долине: две пары рваных штанов, дырявые майки. В Гвадаре было много беженцев и просто бродяг. Местная полиция давно перестала интересоваться документами – ведь тех, у кого их не оказывалось, приходилось сажать на казенный паек, что было слишком накладно.

Капитан небольшого греческого судна, окинув их хитрым взглядом прирожденного торговца, сказал, что готов подвезти до Адена за сотню долларов с носа. Они предложили себя в качестве рабочей силы, и через полчаса уже таскали в трюм тяжелые ящики.

– Я видел у пирса советское судно, – говорил Игорь Ивану – оба лежали на одеяле, которое бросили на еще не остывший настил палубы. – Я, наверное, не смогу без родины. Ты меня прости, но…

– Родина… Что такое Родина? – задумчиво произнес Иван.

– Я не могу тебе объяснить. Я вспоминаю какие-то запахи, и мне хочется плакать. Я любил себя там. Здесь я себя ненавижу.

– Это пройдет. Там мы не сможем собой распоряжаться. Я больше не хочу так жить. Я понял это уже давно.

– Но ведь мы сами попросились в Афган – нас никто не… – начал было Игорь. Но Иван его перебил:

– Да, мы с тобой попросились сами. Но других послали силой. Этого Анджея Мечислава Ясенского, например. И тех, что лежат с выклеванными глазами. Помнишь поле, где росли колючие оранжевые цветы?

– Но войны на Земле были всегда. И будут, – возразил Игорь. – Иначе людей расплодится слишком много и им станет тесно.

– Это придумали те, кого устраивает существующий миропорядок. Меня он больше не устраивает.

Они молчали какое-то время, каждый думая о своем. Наконец Игорь сказал:

– Проведу парочку лет в тюрьме, зато потом буду дома. Устроюсь на радиозавод. Буду каждый день ходить в кино. Я так скучаю по кино.

– Сломался…

– Нет, ты не понимаешь. По-другому я жить не смогу.

– Спокойной ночи. – Иван повернулся к нему спиной.

Когда он проснулся, рядом с ним было пусто.

– Сбежал, – сказал появившийся невесть откуда грек. – Я так и знал. Евреи не любят тяжелой работы.

– Но он не еврей, – возразил Иван. – И потом, разве это имеет…

– Еврей – он и в Африке еврей, а уж я эту чертову нацию знаю как облупленную, – перебил его грек. – Ладно, марш в камбуз и давай за работу. В три ноль-ноль отдаем концы.

– Инга, я не мог, не мог это сделать, – шептал Иван, мечась по подушке. – Я все помню: я пил анальгин, а не этот чертов алголизин. Я знаю их на вкус – я всегда разжевываю таблетки. Я… я любил тебя. Это сделал кто-то другой, кто тебя ненавидел. Другой, другой…

И все начиналось по новому кругу: он видел Ингу на дне реки, видел тяжелый чугунный якорь и цепь, которой были обмотаны ее ноги. Ее волосы шевелились словно живые.

– С тобой это случилось потому, что я слишком сильно тебя хотел, – бормотал Иван. – Я больше никого не смогу так хотеть… Тот Анджей очень хотел какую-то женщину… Дядя Ян… дядя Ян любил маму. Инга, Инга, я люблю тебя… Прости.

Очнувшись, он обнаружил, что наволочка мокрая от слез.

В небольшой комнате была кровать, на которой он лежал, столик в изголовье, два стула. И на всем – солнечные зайчики, как когда-то в его детской комнате на даче в Пахре.

«Родина», – подумал он и вспомнил Игоря.

С тех пор, как они расстались, прошло почти три года. За это время Иван успел избороздить почти все моря и океаны, побывать во многих портах мира. Он все так же плавал матросом на торговых судах, получая за эту работу вдвое, а то и втрое меньше, чем другие матросы. Он был никем, ибо на своей бывшей родине наверняка числился в пропавших без вести, то есть вычеркнутых из жизни. Второй его родиной стал мировой океан. И Иван не собирался ему изменять. В портах на него заглядывались девушки, зазывали в гости… Девушки были веселые, красивые, и их восхищенное внимание поднимало ему настроение. Дальше поцелуев дело не шло, и приятели над ним подтрунивали. Они называли это «синдромом морского волка». Они не знали прошлого Ивана.

Сам он называл это «синдромом Инги».

Последнее время он стал испытывать чувство вины за то, что с ней случилось.

Малярией Иван заболел давно, еще когда сингапурский танкер, на котором он плавал, стоял на траверзе в Нахо, Окинава. Тогда его вылечил матрос-тай из их команды. Последние три месяца он плавал на марокканском сухогрузе. Приступ малярии начался, едва они отплыли из Валлетты. В Мальтийском проливе штормило, и Иван чуть не отдал Богу душу. Когда судно бросило якорь в Сиракузах, капитан сам отвез его в больницу – не хватало ему еще иметь на своем судне мертвеца. Иван помнил жаркую палату, где их лежало человек шесть, если не больше. Еще он помнил женщину, которая давала ему пить и клала на лоб пузырь со льдом.

Больше он не помнил ничего.

Он заснул. Сон был глубокий и принес облегчение. Проснувшись, увидел женщину, которая ухаживала за ним в больнице.

– Parla italiano?[31] – спросил он, вспомнив, что Сиракузы – это Сицилия, где говорят хоть и на трудно понятном, но все-таки итальянском языке.

– Да, но я могу и по-английски, – ответила она на вполне сносном английском. – Меня зовут Анна. Анна Джулия Каталаньи. Ты находишься у меня дома. Они думали, ты умрешь.

Женщина присела на стул возле столика. Она смотрела на Ивана с состраданием и любопытством.

– Мне получше, – сказал он по-английски и добавил по-итальянски: – Спасибо, синьора. Вы спасли мне жизнь.

– Нет, мой мальчик, ты бы все равно выжил. Такова воля Святой Мадонны. – Она взяла его руку в свою. Иван закрыл глаза. Давно ему не было так хорошо. – Температура нормальная, – сказала Анна. – Но тебе еще надо лежать. Мой дом в твоем распоряжении.

– Спасибо, – прошептал Иван, не открывая глаз, и сжал руку Анны.

– Я принесу бульона и фруктов, – сказала она, вставая.

Иван почувствовал вдруг сильный голод.

На следующее утро она вывела его в сад.

Сад был большой и запущенный. На земле валялись спелые апельсины, своей яркой желтизной придавая пейзажу осеннюю окраску.

– Я живу одна, – рассказывала Анна. Она сидела напротив него в плетеном кресле. – Они убили моего мужа.